сматриваться в тела.
Так и вышло. Не растерял еще Григорий свой фарт. Хватило на всю компанию.
Из Гремучего ручья они выбрались в третьем часу ночи. Справились ли с поставленной задачей? Это как посмотреть. Танюшку спасли. А дальше что? Доктор мертв. Стелла ни жива, ни мертва. Фон Клейст то ли добыча, то ли охотник. Радовало одно. Лидия с Соней в относительной безопасности. А вот смерть Вольфа Григория скорее злила, чем радовала. С этим гадом Григорий хотел поквитаться сам, но как вышло, так вышло. Самой главной их проблемой оставался фон Клейст. И только Григорий мог превратить его из охотника в добычу. Наверное, мог бы…
К дому Тимофея Ивановича они вышли на рассвете. По мнению Власа, сейчас дом этот был самым безопасным местом в городе. О том, где искать Лидию, знал только Вольф. Была надежда, что он не успел доложить фон Клейсту. Скорее всего, не успел, слишком торопился расправиться со своей жертвой, в клочья разорвать любимую игрушку.
В дом Гриня вошел первым, сделав остальным какой-то неопределенный знак рукой. Впрочем, все поняли, затаились. Влас привалился спиной к покосившемуся забору, вгляделся в бледное Стеллино лицо. Всю дорогу он нес ее на руках, отказывался от любой помощи. Даже Грини. Особенно Грини. Он нес и прислушивался. Нес, прислушивался и ровным счетом ничего не слышал… Но Гриня сказал, что Стелла не мертва, и он будет верить. Не во что ему больше верить.
Гриня появился на крыльце через пару минут, махнул рукой, приглашая всех внутрь. За его спиной маячил тонкий девичий силуэт. Наверное, Соня.
Дом встретил гостей волнами тепла, и только сейчас Влас понял, как сильно он продрог – до дрожи в онемевших мышцах, до гусиной кожи. Остальные выглядели не лучше. Особенно Всеволод, который так же, как и сам Влас, отдал свое пальто Танюшке. Да и девочке тоже досталось. Выглядела она немногим лучше Стеллы. Им всем досталось, если уж начистоту.
Лучше и краше остальных выглядел лишь трехглавый пес. Он выступил из темноты, как только они покинули пределы Гремучего ручья, зыркнул красными глазками, тихо зарычал, а потом в один прыжок оказался рядом с Севой и Танюшкой. Когда-то у Власа был пес, самый обыкновенный, беспородный, злющий со всеми, кроме своего хозяина. Власа он любил какой-то безоговорочной, слепой любовью, бросался на грудь со щенячьим повизгиванием, как только тот входил во двор. Горыныч сейчас тоже был похож на того пса. Разве что радости в нем было в три раза больше. Он сунулся к Танюшке сразу тремя своими головами и она обхватила руками, уткнулась лицом в клочковатую шерсть, замерла. Наверное, эти объятья что-то значили, были чем-то куда более важным, чем обычное приветствие, потому что Горыныч хорошел на глазах. Если такое вообще можно сказать о нездешней твари. Как бы то ни было, а он больше не был похож на оживший труп, под черной, как ночь, шерстью, перекатываясь, бугрились мышцы, а красные огни глаз сделались ярче. Даже у Костяной башки, который никогда не славился ни красотой, ни яркостью.
Так бы они и стояли, обнявшись, если бы не Гриня.
– Ребятки, нам надо спешить. – Он вглядывался в темноту, вид у него был мрачный и настороженный одновременно. – Потом намилуетесь. Горыныч, иди вперед на разведку.
На него обернулась Костяная башка, зыркнула глазюками, клацнула челюстями. Другой бы испугался, а Григорию, кажется, все было нипочем.
– Нам до света нужно быть на месте, – сказал он, глядя на всех сразу. – А для этого нужно поднажать. Поэтому, вперед!
Танюшка разжала руки, отпуская свою трехглавую зверюшку на волю, но прежде чем исчезнуть в темноте, Горыныч сунулся к Власу. Влас отшатнулся. Наверное, упал бы, если бы за его спиной не оказался Гриня. Гриня поддержал, подставил дружеское плечо, шепнул едва слышно:
– Не бойся, Влас. Горыныч может помочь.
Он боялся не за себя, он боялся за женщину, которую прижимал к груди, которая, возможно, больше не человек.
– Он ее не тронет. – В голосе Грини не было уверенности. Власу так казалось.
Не тронул. Обнюхал двумя своими живыми головами, оскалился, тихо зарычал. Влас дернулся, кажется, лишь глазом моргнул, а Гриня уже не стоял сзади, Гриня уже прикрывал его от Горыныча. Видели ли остальные этот трюк? По всему выходило, что не видели, потому что о чем-то переговаривались.
– Она своя, – сказал Григорий и без страха ухватил Горыныча за среднюю голову. Горыныч снова оскалился. В глазах его полыхал дьявольски огонь. И Влас приготовился защищаться, голыми руками, зубами рвать эту нежить, если только посмеет, если только дернется в сторону Стеллы.
Не посмел, перестал скалиться.
– Она такая же, как я, – сказал Гриня шепотом, а потом добавил: – Будет, если ты ей поможешь продержаться.
Откуда это? Откуда уверенность, что трехглавый пес захочет, а главное сможет помочь?
– Влас, не мешай. – Теперь Гриня смотрел прямо ему в глаза. Теперь в его собственных глазах полыхал этот дьявольский огонь. Или не дьявольский? – Доверься мне, Влас.
И он доверился. Он доверился Грине еще там, в кабинете фон Клейста. Что уж теперь? Только сердце все равно перестало биться, когда над бескровным Стеллиным лицом завис красноглазый череп. Власа окатило холодом, ресницы покрылись инеем. И его собственные, и Стеллины. А потом Стелла вздохнула. Он ясно почувствовал этот вздох. Впервые за все время он почувствовал, что она не мертва. А Горыныч уже отступил, растворился в темноте. Гриня тоже отступил, отошел к ребятам.
Наверное, этот холод от мертвого дыхания мертвого пса так и был с Власом до самого конца, потому что тепло, исходящее от жарко натопленной печи в первые мгновения причинило едва ли не боль. Отпустило не сразу. Кажется, прошла целая вечность.
За эту вечность в доме Тимофея Ивановича изменилось все. За эту вечность Соня со сдавленным счастливым криком бросилась на шею Митяя, и он прижал ее к себе сначала неловким, а потом по-мужски крепким жестом.
И целую вечность Гриня с Лидией просто стояли друг напротив друга. Гриня, ссутулившись, спрятав руки за спину, словно боясь сделать что-то неправильное и непоправимое. А Лидия… А Лидия вынимала шпильки из стянутых в тугой пук волос. И когда волосы эти золотой волной рассыпались по ее плечам, Гриня шагнул к ней навстречу. Она обняла его сама, осторожно, словно боясь обжечься. Она гладила его по лицу, а он стоял, зажмурившись. Это было что-то настолько личное, что Власу стало неловко и он отвернулся. У него и самого было свое личное, он прижимал его к груди и вслушивался в едва различимое, но уже различимое биение сердца.
А потом время, которое специально замедлилось ради тех, кто встретился, кто нашел себя этим серым ненастным утром, снова ускорилось. Жизнь, какой бы она ни была, забурлила, забила ключом.
Стеллу уложили в спальне и Влас не отходил от нее ни на миг. Остальным тоже нашлось дело.
Тимофея Ивановича похоронили на рассвете на берегу реки, отдали последний долг, проводили, как должно, по-человечески. И уже дома, сидя за круглым столом, молча выпили в память о нем по стопке самогона, найденного в неприкосновенных медицинских запасах доктора. Потом был военный совет. Им предстояло решить, как действовать дальше.
Гриня вошел в спальню, когда Влас придремал на своем боевом посту, мягко положил ладонь ему на плечо. Этого легкого движения хватило, чтобы Влас вскинулся, потянулся за оружием.
– Покурим, товарищ командир? – Гриня смотрел не на него, а на Стеллу, на ее уже очевидно заживающую шею. – Не бойся, она крепко спит.
– Откуда знаешь? – Ему хотелось курить просто невыносимо сильно, но оставлять Стеллу одну было страшно.
– Знаю. – Гриня пожал плечами. – Выйдем во двор. Есть разговор.
Они курили, стоя под навесом старого сарая, прячась от косых струй начавшегося с обеда дождя.
– Фон Клейста в городе нет, – сказал Гриня, глубок затягиваясь.
Влас молча кивнул. Почти сразу после военного совета Гриня ушел в город на разведку. Он же принес новости, что город похож на кипящий котел и полнится жуткими слухами. Фрицы подняты в ружье и смертельно напуганы. Гарнизон обезглавлен. И в прямом, и в переносном смысле. В этом месте Гриня усмехнулся, наверное, знал чуть больше, чем хотел рассказывать. Влас не расспрашивал. Влас видел, на что способен сам Гриня и догадывался, на что способен Горыныч.
Паники добавляли сводки с линии фронта. Линия эта пока еще медленно, но уже неминуемо приближалась к городу. В воздухе, помимо весны, теперь запахло надеждой на победу. Все это, и ночное нападение на Гремучий ручей, и новости с фронта, вносили в стан врага хаос и смятение. Все это было на руку их маленькому отряду.
– Он где-то отсиживается. – Гриня глубоко затянулся папиросой, глянул на Власа сквозь облако дыма.
– Может, сбежал? – Это было нелепое, в чем-то даже глупое предположение.
– Пока нет. – Гриня покачал головой. – Ему нужна Танюшка. Рано или поздно, он возьмет след и придет за ней. Поэтому, мы должны его опередить. – Пальцы Грини сжались в кулаки. – Я должен его опередить, Влас. Это мое дело. Хочу наконец поквитаться с этой нежитью. Горыныч рыщет по лощине, ищет его логово.
– Почему в лощине? – спросил Влас, хотя спросить хотел совсем о другом.
– Потому что в лощине такие, как он… – Гриня осекся, а потом продолжил: – Такие, как мы, черпают свою силу. Он не уйдет отсюда без Танюшки. Будет цепляться до последнего за это свое призрачное величие.
– Я бы хотел тебе помочь… – Влас не договорил.
– Мне никто не нужен. – Гриня усмехнулся, покачал головой. – Оставайся тут, присмотри за… – Он вздохнул. – За всеми присмотри.
Остро заточенный осиновый кол лежал под кроватью Стеллы. Думать о нем Влас не хотел, но все равно заставлял себя думать. Теперь он в ответе не только за нее и за себя, но и за остальных. Гриня прав. Пришел его черед отвечать и платить. Он и ответит, и заплатит. Если потребуется. Дай бог, чтобы не потребовалось, но он готов…
Гриня ушел на закате, ни с кем не прощаясь, никого, кроме Власа, не посвящая в свои планы. Просто шагнул с крыльца и растворился в пришедшем на смену дождю тумане. Влас докурил папиросу, загасил окурок и вернулся в дом, к Стелле.