То ли туман, то ли налетевший откуда ни возьмись ветер взъерошили его седые кудри, зашептали множеством голосов, поманили вперед, в темноту. Они поманили, а он пошел. Потому что противиться тому, кто стоял за туманом и ветром, не было никаких сил. Потому что он так и остался лабораторной мышью. Потому что пришел его срок послужить хозяину… И лишь крошечная часть его воли успела спрятаться за тяжелой дубовой дверью, задвинуть засов, сохраняя остатки человеческой воли.
Хозяин был голоден и зол. А еще азартен. Так азартен бывает вышедший на охоту смертельно опасный хищник. Вышедший на охоту не на никчемную лабораторную мышь, а на крупную дичь, на девчонку, до которой пыталась докричаться крошечная часть, забаррикадировавшаяся за тяжелой дверью. Его, Митяя, часть.
Он перестал метаться, и лупить кулаками в дверь, ровно в тот момент, когда осознал, что у него получилось ускользнуть из лап фон Клейста. Да, его тело сейчас дергается в конвульсиях, отдавая упырю остатки своей крови и своих сил, но что-то куда более сильное, чем тело, сейчас свободно и от боли, и от страха, оно ищет решение и возможность предупредить друзей о грозящей опасности…
К ночи устали все, потому что все они были измотаны и обессилены. Кто физическими и душевными ранами, кто бесконечными часами ожидания. От усталости они проваливались в короткую, не приносящую облегчения дрему один за другим. Проваливались, просыпались, пытались бодриться и снова засыпали.
Таня тоже спала, положив голову на плечо Севы. Она почти отвыкла от нормальных человеческих снов, когда ты засыпаешь добровольно, а не по принуждению, на острие медицинской иглы.
Этот сон был светлый и уютный. В этом сне она сидела за столом в их с бабушкой доме перед раскрытой книгой и вазочкой с умопомрачительно вкусными сушками. В этом сне были тишина и покой.
До тех пор, пока вверху, прямо над головой не раздался полный ярости и, кажется, отчаяния стук. Над головой у нее был только чердак, но стук продолжался, поэтому Таня отложила книгу и, прихватив с собой керосинку, вышла в сени. В сенях было зябко. Холодом и сыростью тянуло по босым ногам. Сквозняк ерошил распущенные волосы. Таня встала напротив ведущей на чердак лестницы, взялась обеими руками за холодные перекладины. Кто-то пытался открыть чердачный люк, и она должна узнать, кто это такой.
Страха не было – только холод и легкое раздражение от того, что в ее сон проник чужак. Потому, наверное, Таня и не испугалась, когда из распахнувшегося вдруг люка вывалился человек. Он лежал у ее босых ног, скрючившись, обхватив руками седую голову.
– Митя? – она присела перед ним на корточки. – Митя, где ты?
В ее прежних вынужденных сновидениях происходило всякое, и не всегда она была хозяйкой происходящему. До тех пор, пока в ее сны не сумел пробиться Митя. Именно из его рук она получила ту путеводную нить, которая вывела ее из тьмы к свету. Эта же нить связала их с Митей, словно невидимая пуповина. Он на одном конце, она на другом. И сейчас эта нить вибрировала от ярости и боли.
– Танька, осторожно!.. Берегись! – Слабый голос потонул в завываниях ветра.
– Митя, что происходит? – закричала Таня, когда неподвижное тело у ее ног начало заметать невесть откуда налетевшим снегом.
Так уже было однажды, когда Митя потерялся между мирами, а она его нашла и вытащила. Тогда тоже было холодно, тогда Митя тоже готовился умереть. Но она не дала тогда и не даст сейчас! Ей нужно лишь протянуть руку и нащупать в снежной круговерти невидимую нить. Нащупать и больше не отпускать.
– Митя, держись! Я иду к тебе!
Прорываясь сквозь снег и ветер, она выбралась к выходу, толкнула дверь и выпала из одной реальности в другую, такую же холодную и слякотную – настоящую. Она проснулась.
Таня стояла перед калиткой, босая и без верхней одежды. Калитку бесшумно, но яростно толкал туда-сюда ветер. Она уперлась в холодное железо обеими руками, навалилась на калитку всем своим весом. Невидимая путеводная нить не исчезла в этом мире, но сделалась едва различимой. Таня закружилась на месте, выбирая правильный путь. Ее друг попал в страшную беду, и она догадывалась, в какую. Разбудить остальных, позвать на помощь? Возможно, у нее получится, но получится ли у Мити продержаться так долго? Таня знала правду, поэтому решительно шагнула в непроглядный туман.
Они стояли на самой границе поля и леса. Две слабо подсвеченные лунным светом фигуры. Она могла видеть их даже сквозь туман. Теперь она многое могла. Наверное.
– Отпусти его! – Повинуясь ее голосу, ветер затих, послушным псом припал к босым ногам. – Отпусти его! Слышишь?
Он слышал. И болезненно морщился от звука ее голоса.
– Вот я и нашел тебя, моя маленькая фройляйн! – Его собственный голос сделался скрипучим и едва различимым. – Иди сюда, посмотри на своего уже почти мертвого друга.
Почти мертвого… Он сделал едва уловимый жест рукой, и Митя упал, уткнулся лицом в грязь.
– Он пока еще жив, и лишь от тебя зависит, продлится ли его никчемное существование. Иди сюда!
Слабый голос возвысился до звериного рева. Теперь уже Таня поморщилась, сделала шаг вперед. Один, потом другой, потом третий… На четвертом она подобрала с земли обломанный сук, без раздумий и без сожаления черканула им по руке, отворяя, выпуская на волю свою кровь. Ту самую погибельную кровь, перед которой упырям так тяжело устоять.
– Ты пришел за мной? – Прокричала она, стараясь перекричать вновь поднявшийся ветер. – Ну, так получай!
Кровь из раны капала на прихваченную ночным морозом землю, рвалась вперед, к стоящему всего в нескольких метрах от нее упырю. Только сейчас Таня увидела, то, что не различала раньше. Гудящее, копошащееся облако из похожих на насекомых искр окружало его плотным коконом.
– Древние легенды – забавная штука! – Фон Клейст помахал рукой перед лицом, отгоняя искры. – Они работают вне зависимости от того, веришь ты в них или нет. Прах к праху. Голубая кровь и кровь мертворожденных – и вот вам удивительный коктейль несокрушимости и прививка от сумасшествия, моя маленькая фройляйн. Мне по-прежнему хочется впиться тебе в горло, но однажды я уже выстоял. А тогда, уж поверь мне, крови было намного больше. Поэтому давай без лишнего драматизма, мертворожденная фройляйн. Давай договоримся. Ты пойдешь со мной добровольно, а я оставлю в живых твоих друзей. Даже его! – Он пнул носком сапога Митю. – Хотя убить его мне хочется так же сильно, как выпить тебя!
– А если я откажусь?
Одна из светящихся искр опустилась на ее ладонь. Таня тряхнула рукой, отгоняя от себя эту гадость.
– Они тебя не ранят? – Фон Клейст следил за ней с почти лабораторным интересом. – А твоего трехглавого пса они однажды почти убили и наверняка сбили с моего следа сейчас. Это к разговору о том, что я сделаю с теми, кто тебе дорог. Я заставлю их корчиться от боли, а потом уничтожу. Веришь ты мне, моя маленькая строптивая фройляйн?
Она верила. У нее была возможность убедиться в том, что фон Клейст не бросает слов на ветер.
– Война уже проиграна. – Фон Клейст переступил через Митю, шагнул к ней. – Они еще не понимают, верят в победу, но я знаю правду. Не с этим народом, не на этой земле. – Он поморщился. – Я привык. Мне хорошо здесь, моя маленькая фройляйн. Но мы должны уходить. – Он протянул ей руку. – Пойдем. Обещаю, когда-нибудь мы вернемся в Гремучий ручей.
Теперь он улыбался мечтательной, почти человеческой улыбкой. Вот только от человека в нем не осталось ничего. Он сам не заметил, как стал точно таким же безумцем, как его брат. Он сошел с ума от ощущения собственного всесилия. И погибельная кровь тут ни при чем.
Таня больше не смотрела на фон Клейста. Она смотрела себе под ноги. Мерзлая земля под ее взглядом шла трещинами, шевелилась, словно ее вспахивал невидимый плуг. Она чувствовала разряды электричества прямо у себя над головой. А еще она видела, как медленно-медленно, пошатываясь, за спиной у упыря встает на ноги Митя. Видела нож в его руке.
– Ты прав. – Она сделал шаг навстречу фон Клейсту. Ноги по щиколотку провалились в теплую и мягкую, как свежеиспеченный хлеб, землю.
Митяй тоже сделал шаг, занес нож.
– Рад, что ты начинаешь мыслить разумно. – Фон Клейст усмехнулся.
– Не на этой земле и не с этим народом!
Легкий взмах рукой – и комья земли взмыли в воздух, в клочья разрывая окружающий фон Клейста кокон, толкнули его в грудь, прямо на лезвие ножа.
Если бы в руках у Мити был осиновый кол, они бы, наверное, победили. Но нож – это всего лишь нож, а фон Клейст не простой упырь…
Она держала завесу из земли, не позволяя беснующемуся от боли и ярости фон Клейсту приблизиться к упавшему Мите. Она поймала ветер за гриву, чтобы разметать огненные искры. Она делала все, что могла, и даже больше, но этого было мало. Фон Клейст рычал, рвался через выстроенную ею преграду, а все ее силы уходили на то, чтобы удержать его на месте. Не было у нее еще достаточно сил. Ее бабушка умерла, защищая ее и ее друзей, отдав всю себя, до последней капли. Наверное, она тоже умрет. Страшно ли ей? Нет! Ей обидно… Очень обидно, что все закончится вот так, даже не начавшись. Что не будет у них с Севой будущего. Что она не доживет до победы. Что потратит все свои удивительные силы впустую, на вот эту фашистскую сволочь.
Или не впустую! Если подойти вплотную, шагнуть в плотный кокон из земли и золотых искр, обхватить фон Клейста крепко-крепко и потянуть. За собой потянуть, вот в эту мягкую, уходящую из-под ног землю, на веки вечные похоронить его в этой земле.
И она шагнула, протянула руки, уже готовая умереть в объятьях своего злейшего врага, когда какая-то другая, неведомая и невидимая сила сшибла ее с ног, отшвырнула в сторону, прочь от яростно гудящего кокона, от неминуемой погибели.
Ее пришли защищать те, кого она сама так по-детски отчаянно пыталась спасти. На арену из спрессованной, уже почти спекшейся от жара земли вышли двое. Дядя Гриша и удивительной красоты женщина в вечернем платье цвета багрянца…