Они потеряли след и теряли время! Горыныч рычал и бесновался. Григорий бесновался молча, сцепив зубы. Сначала, в самом начале охоты, ему казалось, что они напали на след фон Клейста, что стоит только поднажать, и они найдут эту тварь. Но тварь оказалась хитрее, изворотливее и коварнее. Они поняли это в тот самый момент, когда все время рвущейся вперед Горыныч словно налетел на невидимую стену, тихонько взвыл и совершено по-собачьи принялся сбивать лапами с морды – со всех своих морд! – что-то невидимое, но очевидно опасное.
– Что? – Григорий уже и сам знал, что. Вспомнил рассказ Митяя про золотые искры, увидел, как вспыхивает, прогорая до мышц черная шерсть Горыныча. А потом он увидел и сами искры…
Горыныч выл, катался по земле, пытаясь стряхнуть с себя этих огненных паразитов.
– Стой! – Григорий упал на колени рядом с ним, обеими руками обхватил мощное тело. – Не шевелись! Я попробую помочь!
Он собирал искры в ладонь, выбирал из дымящейся шерсти, как смертельно опасных блох. Выбрал всех, носком сапога выкопал в земле ямку, ссыпал в нее уже не искры, а остывший пепел, для надежности притоптал ногой и снова присыпал землей, обернулся к Горынычу.
– Ты как?
Горыныч лежал на пузе, зализывая раны. Раны были неглубокие. Это радовало.
– До свадьбы заживет! – Он погладил пса по по трем его головам, а потом спросил: – Ты не можешь взять след? Из-за этих светящихся блох?
Горыныч вздохнул, зыркнул глазюками.
– А идти сможешь?
Идти Горыныч мог, что сразу же и продемонстрировал.
– Тогда вперед. Будем искать по старинке.
Он бы мог попытаться найти фон Клейста по вот этим самым блохам, но беда была в том, что видеть их у него получалось лишь на шерсти Горыныча, а шерсти той осталось не так чтобы очень много. Значит, пригодятся другие навыки – человеческие. Когда-то он ведь был охотником. А фон Клейст это тоже дичь. Смертельно опасная, но какая уж есть.
И он взял-таки след. Жаль, что слишком поздно понял, что фон Клейст тоже охотится. Следы вели к городу…
А еще он почувствовал… Странно такое чувство, словно перышком кто-то провел по щеке. Запахло Стеллиными духами, как будто она стояла прямо у него за спиной. Он даже обернулся, чтобы удостовериться, что ее там нет. Ее там не было, просто часть ее была у него в голове. Как это вышло? Откуда это перышко и этот аромат, он не знал, но догадывался. Стелла очнулась. И очнулась она не безмозглой упыриной, а собой прежней.
– Ну привет, несравненная, – сказал он в пустоту. – Рад, что ты выкарабкалась.
И тут же получил что-то вроде легкого подзатыльника. Стелла оставалась сама собой даже в упырином обличье.
Они с Горынычем были уже в километре от городских окраин, когда перышко в его голове вдруг приобрело остроту бритвы, заворочалось, вырезая перед глазами кровавые узоры. Григорий встал как вкопанный, крепко зажмурился, прислушиваясь к себе и к тому, что хотела сказать Стелла. Как умела, так и говорила, вырезала кровавым острием по живому. Он не разобрал слов. Куда ему! Но он понял главное – случилась беда и нужно спешить.
Горыныч, кажется, тоже что-то почувствовал. Теперь рядом с Григорием стояло два черных пса и один призрачный.
– Наших бьют, – сказал Григорий и шагнул в поток.
Исчезновение Танюшки и Митяя обнаружил Влас. Он вышел из спальни, чтобы найти одежду для Стеллы, а нашел неплотно закрытую дверь…
– …Они ушли недавно, – послышалось прямо у него над ухом, и от неожиданности он чертыхнулся.
– Не подкрадывайся, – сначала сказал, а потом испугался, что Стелла обидится.
Она не обиделась, она была встревожена не меньше, чем он сам.
– Я чувствую Григория. – Она смотрела Власу в глаза, в ее собственных глазах были растерянность и страх. – И я чувствую… – Ее верхняя губа дернулась, обнажая клыки, – фон Клейста. Он где-то совсем близко!
Влас уже почти привык к тому, как стремительно может двигаться Гриня, но к тому, что теперь и Стелла может так же, оказался не готов. Она, кажется, тоже. Потому что, когда она появилась перед ним с зажатым в руке осиновым колом, выглядела она так, словно ей дали сапогом под дых.
– Какой кошмар… – Она расправила плечи, положила свободную ладонь на солнечное сплетение. – Больно-то как…
– Это с непривычки. – Влас накрыл ее ладонь своей, но тут же убрал руку.
– Что это было? – Стелла тяжело дышала, но осиновый кол сжимала крепко.
– Гриня называет это потоком. Стелла, осторожно, тебе нельзя находиться в нем очень долго.
– Почему? – Спросила она и выскользнула во двор.
Влас тоже выскользнул, с обычной человеческой неуклюжестью, даже дверной косяк плечом задел.
– Потому что в потоке теряется человечность, а голод усиливается.
Он смотрел в ее обнаженную спину, на ее босые ноги и думал, куда же она босая?..
– Значит, у меня есть три дня вместо пяти. – Стелла спрыгнула с крыльца. – Влас, нужно спешить.
Она не стала его дожидаться. Вот она есть – и вот ее нет. Лишь мелькнул где-то вдали бордовый всполох.
Нужно спешить. Влас сорвался на бег. Он обернулся уже на краю участка, как раз успел заметить, как снова открывается дверь. Видать, не получилось уйти по-тихому.
К лесной опушке он бежал что было мочи. Спотыкался, оскальзывался, несколько раз падал. Чем ближе он был к лесу, тем теплее становилось. Теплее и ветреннее. Теперь он падал не сам, его сбивал с ног ветер. Ветер летел впереди него, подхватывая с земли комья грязи, ветки и прошлогодние листья. По этому шлейфу Влас мог видеть путь. Все они, и живые, и неживые, и даже ветер, рвались к пятачку земли, на котором прямо сейчас начинался смертный бой. Уже начался!
Он не сразу увидел лежащую на земле Танюшку. И не сразу увидел ползущего к ней Митяя. Все его внимание было устремлено на черную воронку, из которой вырывался, уже почти вырвался человек. Нет, уже не человек. В фон Клейсте не осталось ничего человеческого, воронка сорвала с него человечность, как камуфляж. Вместе с кожей. Настоящая суть его была страшна и отвратительна. Тело вытянулось, конечности удлинились, челюсть выдвинулась вперед, распахнулась то ли в безумной улыбке, то ли в голодном оскале. Глаза… А глаз не было! Черные дыры вместо глаз, с копошащимися в них красными искрами.
Вокруг фон Клейста кружили две фигуры: одна – мужская, вторая – женская. Кружили, подталкивали остро заточенными кольями к краю образовавшейся в земле воронки. У Грини получалось хорошо, у Стеллы – красиво. А сам Влас не мог ничего. Наверное, он мог лишь попытаться удержать остальных, тех, кто бежал по вспаханному полю к полю боя. Первый несся Сева. Следом, сильно отставая, Соня и Лидия.
Они, эти смелые и отчаянные, не должны были видеть тех двоих, чью тайну Влас пытался, но, кажется, больше не мог защитить. Они видели! И Сева, и Соня, и Лидия. Видели, как кружатся в смертельном танце три существа. Один не-человек и два не совсем человека. Потому что обычному человеку не дана ни такая скорость, ни такая ловкость, ни такая сила. Потому что обычный человек не встал бы после такой раны, а Гриня встал. Сначала на колени, потом на ноги. Пошатываясь, снова ринулся в бой.
Лидия видела… И рану, и взгляд, который можно было назвать прощальным, и… клыки. Лидия видела все то, что видел сейчас Влас, глядя на Стеллу.
Она сначала отступила, попятилась, кажется, готовая упасть, а потом с яростным криком бросилась вперед. Защищать и спасать своего не-человека. Нет, своего любимого мужчину!
Влас тоже ринулся! Это был их общий бой и их общий долг. И плевать, что они всего лишь люди, что силы неравны! Не стоять же истуканами, когда убивают твоих лучших друзей!
Сева мчался к Танюшке. Соня – к Митяю. Неразумные дети, как-то внезапно переставшие быть детьми.
А вокруг воронки черными тенями вились красноглазые псы. Один из них бросился к Танюшке, на бегу оскалившись, отбиваясь от чего-то невидимого. Второй, сам почти невидимый, положил черепушку на грудь Митяю, то ли защищая, то ли возвращая к жизни. Кто разберет этих призрачных псов?
Оставался третий. У третьего был план. Убийственно страшный план. Если мертвое вообще может умереть. Третий пер буром мимо обессилевших, но полных решимости Грини и Стеллы, сквозь плотное облако из земли и красных искр – прямо на упыря.
Наверное, все происходило быстро. Наверное, все происходило в том самом потоке, про который рассказывал Гриня, но Влас видел! Он в малейших деталях видел все, что случилось на этом пятачке спекшейся земли. Видел, как похожий на хлыст хвост Горыныча сбил с ног и отшвырнул с пути сначала Гриню, потом Стеллу. Видел, как замер фон Клейст, как испуганно закопошились красные искры в его глазницах, как клацнули челюсти в попытке изобразить усмешку. А потом Горыныч прыгнул, прямо через вспыхнувшее алым облако на грудь упырю. Его черная шерсть тоже вспыхнула. Яростно завыли два остальных пса, истошно закричала Танюшка пытаясь вырваться из объятий Севы. А фон Клейст под натиском упавшего на него пылающего зверя уже летел в черную воронку.
Его полные муки и ненависти крики были слышны еще очень долго. И столб черного дыма валил из воронки тоже еще очень долго. А потом все звуки оборвались. Словно кто-то огромный и невидимый накинул меховую шапку на этот многострадальный клочок земли. Или это просто у Власа заложило уши? Как после взрывной волны.
К краю воронки они двинулись, не сговариваясь, поддерживая друг друга, не давая упасть, соскользнуть вниз по ее оплавившимся краям. На дне не было ничего. Ни тела, ни костей. Упырь сгорел дотла. Подумалось вдруг некстати, что даже черепушки не осталось для его коллекции.
Горыныч тоже ушел. Ведь не может сгореть тот, кто даже умереть не может?
Беззвучно плакала Танюшка, обнимая одной рукой Севу, а второй черного пса, прижимаясь лбом к призрачной черепушке Костяной башки. Гриня и Лидия склонились над очнувшимся Митяем. Склонились так низко, что распущенные волосы Лидии щекотали Гринину щеку. Этим двоим есть о чем поговорить. И разговор будет нелегким. Он просто не может быть легким после такого! Но начало положено. Вот эта одна на двоих тревога за лежащего на земле пацана уже стирала выросшую между ними стену. Кирпичик за кирпичиком… А пацан улыбался зареванной Соне. Бодро так улыбался, нах