Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, он расправил на коленях добытый на дне оврага трофей, уставился на плохо различимый, местами стертый карандашный набросок. Несомненно, это был какой-то зверь. Вероятно, волк, а может быть пес. Все бы было хорошо и нормально, если бы у зверя не было три головы вместо одной. И даже если бы головы было ровно три, с этим фактом можно было бы смириться. Вот у Цербера, к примеру, как раз три башки и было. Тут же совершенно некстати подумалось, что если бы Харон решил завести себе домашнее животное, то предпочтение отдал бы именно Церберу. Что ни говори, а оба они были родом из одного мифа, запросто могли подружиться. Но у зверя, нарисованного на листке бумаги, из всех трех голов, нормальной была лишь одна. На две другие даже смотреть не хотелось. Две другие не имели ни шкуры, ни плоти – клыкастые, оскаленные черепа, как на пики, насаженные на шейные позвонки. Хвост у зверюшки тоже был не совсем традиционный – не привычный лохматый, а длинный и хлесткий, кажется, даже покрытый чешуей. В последнем Мирон был не особо уверен, потому что прошедший недавно ливень сохранил сам рисунок, но не пощадил детали.
Нет, все-таки одну деталь он точно пощадил. Мирон сощурился, поднес листок поближе к глазам, а потом для пущей надежности даже включил в салоне свет. Он изучал эту деталь долго и очень внимательно, а потом удивленно присвистнул, аккуратно сложил свою находку и сунул в карман. Что ни говори, а сон оказался в руку. Вот только вместо ответов на вопросы он загадал Мирону еще одну загадку. Очень любопытную загадку.
Уже включив двигатель, Мирон посмотрел в зеркальце заднего вида. Посмотрел точно так, как тот человек из его сна. И точно так же, как человек из сна, увидел на обочине нечто странное. Словно бы туман решил сгуститься до почти материальной плотности над тем местом, где пару дней назад лежало тело Джейн. При наличии хорошего воображения, в этом туманном сгустке запросто можно было разглядеть вполне конкретные очертания. С воображением у Мирона всегда был полный порядок, а вот с психикой, похоже, назревали кое-какие проблемы. На обочине сидел огромный призрачный пес. Не трехголовый, как на картинке, но страшно на него похожий черепастой, лишенной плоти, шерсти и ушей башкой.
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал Мирон шепотом. Был бы он религиозным, обязательно перекрестился бы в надежде, что чудище убоится крестного знамения и сгинет.
Но он не был религиозным, а чудище было бесстрашным. Оно повернулось в его сторону и беззвучно клацнуло огромными призрачными зубами.
– Хорошая собачка, – сказал Мирон, вжимая в пол педаль газа. – Хорошая, хоть и не красавица…
Машина рванула с места, газанула от натуги и, набирая скорость, покатилась по дороге. Мирон не сводил взгляда с зеркальца заднего вида. Черепастая зверюшка подобралась, готовая к прыжку. Мирон поддал газу. Зверюшка сорвалась с места и прямо в прыжке истаяла. До машины она не долетела совсем чуть-чуть.
– Охренеть, – прохрипел Мирон, вцепившись в руль мертвой хваткой. – Закрыл гештальт на свою голову!
Всю дорогу до города он убеждал себя в том, что черепастая псинка ему примерещилась. Может от недосыпа, может от перегруза, а может пора завязывать с кофе на ночь. Он даже начал прощупывать себя на предмет психических заболеваний. Себя прощупывал, семейный анамнез собирал. Ба у него была совершенно нормальной. Нормальнее не придумаешь! Про родителей она тоже ничего такого не рассказывала, даже словечком не обмолвилось, что у кого-то из них были проблемы. А дальше родителей и Ба Мирон никого не знал. Или все-таки знал? Был ли прадед Митя странный? Инженер-новатор, столп общества, душа компании. Соответствовала ли картинка действительности? От Ба Мирон знал, что во время Великой Отечественной дед, тогда еще совсем молодой, почти мальчишка, сражался с фрицами в партизанском отряде. Вроде бы даже выполнял какое-то особое задание подполья. И там же, на задании, он познакомился со своей будущей женой Соней. Это то, что лежало на поверхности. Это то, чем в любой семье было принято гордиться. А что еще? Откуда эта ранняя седина? Почему информация о прошлом прадеда такая скупая и хрестоматийная, словно бы он был не реальным человеком, а персонажем какого-то рассказа? Почему с раннего детства во всех этих рассказах Мирону слышалась если не фальшь, то уж точно недосказанность? Он ведь пытался узнать у Ба побольше про партизанскую молодость прадеда, а Ба всегда рассказывала одно и то же, как будто и сама ничего толком не знала о прошлом своих родителей, как будто они не хотели ни с кем делиться этим прошлым.
А что там могло быть? Какая-то психотравмирующая ситуация, в результате которой дед поседел? Да запросто! На войне таких психотравмирующих ситуаций было сколько угодно! Бабе Соне тоже, судя по всему, досталось, но она почему-то нисколечко не изменилась и, со слов Ба, характер имела легкий и мягкий. Все, что Ба знала о прошлом своего отца, рассказала ей баба Соня. Ба однажды обмолвилась, что это были удивительные истории. Обмолвилась, но с маленьким Мироном ни одной из этих историй не поделилась. Разве только той, в которой рассказывалось об удивительной интуиции деда. Кажется, про вещие сны там тоже что-то такое было. Разумеется, в те стародавние времена коммунисту и инженеру-новатору видеть вещие сны не полагалось. Все это шло в разрез с линией партии и взятым на атеизм курсом. Наверное, потому ни прадед, ни баба Соня, ни Ба не делились этакими инсайтами, а предпочитали называть дедов дар интуицией.
Мирону от прадеда как раз и перепала интуиция. До недавнего времени он считал, что на этом все, но вот привалило новое счастье. Даже два! Вещий сон он уже узрел. И вот только что узрел еще и какую-то хрень, которую человек, менее просвещенный, назвал бы призраком дохлой собаки, а сам Мирон пока еще не определился с формулировками. Ему и без того теперь со многим предстояло определяться. И самый первый вопрос был одновременно волнующий и пугающий.
Не была ли удивительная дедова интуиция симптомом или предвестником душевного нездоровья? Если окажется, что была, то вот он и есть – отягощенный психический анамнез. Получите, уважаемый Мирон Сергеевич, и распишитесь! А если с душевным здоровьем у прадеда, и у него полный порядок, то получите, Мирон Сергеевич, другую проблему! Распишитесь в собственной уникальности и сверхспособностях.
А что? Потомственный колдун и целитель Мирон! Прекрасная реклама для какой-нибудь желтой газетенки. Можно с гастролями на Битву экстрасенсов. А можно баблишко на месте рубить, прямо в отделении. Раны можно зашептывать, диурез форсировать, сатурацию поднимать силой мысли. Мечта – а не способности!
Додумавшись до таких вот перспектив, Мирон окончательно приуныл. Человека науки в нем сейчас уверенно теснил какой-то средневековый человек, с такими же средневековыми представлениями о мироустройстве.
Когда до города оставалось всего пару километров, Мирон набрал номер Харона. С мироустройством у Харона тоже не все было ладно, он вон чуял дыхание смерти, но как-то умудрялся выкручиваться. Может и его, Мирона, научит смирению? Харон ответил после седьмого сигнала, считай, без задержки.
– Не спится? – спросил равнодушно.
– Дело есть, – буркнул Мирон, бросив быстрый взгляд на наручные часы. – Ты еще в конторе?
– Приезжай, – разрешил Харон и отключил связь.
Глава 9
На территории конторы царил идеальный порядок. Мраморная Персефона окинула Мирона неодобрительным взглядом. Живые человеки ей никогда не нравились. Исключением был только Харон.
– Доброго утречка, несравненная! – Мирон помахал Персефоне и, взбежав по гранитным ступеням, нажал на кнопку вызова.
У Харона все было по-взрослому, входные двери вот тоже открывались дистанционно. Открылись и сейчас, стоило только Мирону убрать палец с кнопки звонка. Он юркнул в полумрак холла, постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, и решительным шагом направился в сторону технического крыла.
Харон, к облегчению Мирона, нашелся не в прозекторской, а в своем рабочем кабинете. Он сидел за антикварным письменным столом и изучал какой-то журнал. Краем глаза Мирон успел заметить, что журнал на английском, а изучает Харон статью о бальзамировании.
– У меня к тебе вопрос экзистенциального плана! – Мирон встал напротив стола. – Какова, на твой взгляд, вероятность наличия у меня психического заболевания?
Прежде чем ответить, Харон отложил журнал, окинул Мирона внимательным, ни секунды не насмешливым взглядом.
– При достаточно вдумчивой диагностике те или иные нарушения психики можно найти почти у любого индивидуума.
– И у меня? – спросил Мирон.
– У тебя нет. – Харон покачал головой.
– Почему?
– У тебя налицо все признаки крепчайшего душевного здоровья.
– Аж от сердца отлегло! – Он и в самом деле вздохнул с облегчением.
– А теперь ты мне скажи, что стало причиной твоих сомнений? Ты же не просто так явился ко мне в шесть часов утра?
– Я не просто так, я по делу. – Мирон вытащил из кармана листок, развернул его и аккуратно положил на стол перед Хароном: – Ты же у нас знаток мифологии. Скажи, что это за тварь такая? Лично у меня есть две версии! – Еще совсем недавно у него была лишь одна, но только что родилась вторая. – Это Цербер?
Во взгляде Харона появилась тень удивления.
– Это не Цербер, – сказал он твердо. – У Цербера все в порядке с головами. Второй вариант?
– Змей Горыныч?.. Я просто трехголовых больше не знаю.
– Он не похож на змея. Строение черепа и челюстей указывает на принадлежность этого существа к семейству псовых.
– А хвост у него чешуйчатый, как у рептилии. Змей Горыныч – это же рептилия? Ну, гипотетически.
– Гипотетически, да. Так твой вопрос лежит в плоскости гипотез?
– Мой вопрос лежит в плоскости… – Мирон задумался, – я бы сказал, в эзотерической плоскости он лежит.
– Ты пил? – спросил Харон, втянул воздух ноздрями и сам себе ответил: – Не пил. Где ты взял этот рисунок?