– Лихачишь, Ба! – сказал Мирон, выбираясь из салона своего автомобиля.
– Может и лихачу, но, прошу заметить, я не нарушила ни одного правила! – Ба сунула ключи в сумочку и пошагала к зданию музея.
Походка у нее была стремительная и уверенная, несмотря на возраст и десятисантиметровые шпильки. Мирон едва за ней успевал.
В здании музея привычно пахло канифолью, старыми книгами и старой мебелью. Запах этот был знаком Мирону еще с детства. Очень часто после школы он шел не домой, а на работу к Ба, потому что до музея можно было добраться пешком вокруг старинного, уже закрытого кладбища. А если не вокруг, а по прямой, то получалось еще быстрее. В Музее Мирон делал уроки и дожидался, когда закончится работа у Ба, а потом они вместе возвращались домой. Тогда Ба ездила на стареньком «Фольксвагене», но точно так же лихо.
Поздоровавшись с вахтершей тетей Лидой, они пересекли анфиладу выставочных залов и оказались в кабинете Ба. В этом Ба тоже была похожа на Харона. В ее кабинет тоже можно было попасть через анфиладу. Но на том сходство заканчивалось. Анфилады Харона были трагично-мрачными, почти готическими, а анфилады Ба были наполнены светом и воздухом. И кабинет Ба был светлый с мебелью в барочном стиле, легкими занавесками на окнах и чудесным видом на цветущий с весны до осени розовый куст.
– Ну! – сказала Ба, бросая сумочку на кресло. – Излагай!
И Мирон изложил. Излагал, старательно обходя острые углы и упоминание найденной в овраге девчонки. Валить все решил на Харона, мол, это именно его заинтересовал данный экспонат. Всем ведь известно, что у Харона странное представление о мироустройстве. Ба так точно известно.
– И вот я бы хотел посмотреть на эту штуку, Ба! – закончил он. – Посмотреть и, если можно, сфотографировать. А она вообще очень ценная? Что-то я не припоминаю, чтобы музей ее когда-нибудь вообще выставлял.
А ведь и в самом деле! Все экспозиции Мирон знал наизусть, изучил за долгие часы пребывания в музее. Та штуковина не выставлялась ни разу!
– Она ценная, – сказала Ба задумчиво.
– Настолько ценная, что ее страшно выставлять в провинциальном музее?
– Я бы сказала, ценность ее такова, что выставлять ее в провинциальном музее не имеет никакого смысла.
– Тогда зачем она тут?
– Она тут на хранении.
– Но она принадлежит музею? – Мирона разбирало любопытство. Уж больно любопытная и загадочная получалась история.
– Вообще-то она никому конкретно не принадлежит. – Ба покачала головой, а потом сказала: – Ладно, Мирон, давай на нее посмотрим. – И то, что она назвала его полным именем, тоже было странным.
Вслед за Ба Мирон вышел из кабинета, прошел по гулкому коридору, спустился в подвальное помещение, где располагался запасник. В отличие от конторы, все двери в музее открывались обычными ключами. Похоже, Ба испытывала какую-то особенную слабость к ключам. В запаснике, просторном, ярко освещенном галогеновыми лампами помещении, царил идеальный порядок. Стеллажи, коробки, ящики, стеклянные витрины. Здесь было сухо и чуть прохладно. Ба говорила как-то, что в музейном подвале естественным образом установился идеальный для хранения микроклимат. Помнится, она очень радовалась этому факту, потому что покупка профессиональной климатической установки была музею не по карману.
Гулко цокая каблуками по бетонному полу, Ба прошла к стоящему в дальнем углу хранилища сейфу. Сейф имел внушительный вид и даже кодовый замок. Не особо таясь, Ба набрала код. Ожидаемо, это оказался Миронов год рождения. Его умилила и подобная сентиментальность, и подобная неосмотрительность. Сам бы он придумал что-нибудь позаковыристее.
– Ну, вот, – сказала Ба, вытаскивая из сейфа черный ящик и бережно ставя его на стол.
– Я могу глянуть? – спросил Мирон.
– Ты можешь даже взять его в руки. – Ба усмехнулась. – У меня что-то никогда не возникало таких желаний. Но вещь, безусловно, заслуживает интереса.
Мирон открыл ящик. На дне его на подложке из пурпурного бархата тускло поблескивал серебряный ошейник. Он доставал ошейник с той же осторожностью, с какой Ба доставала из сейфа черный ящик.
– На какого зверя рассчитана этакая сбруя? – спросил, взвешивая ошейник в руке. – На буйвола, что ли?
Ба подалась вперед, наверное, чтобы рассказать ему историю ошейника. И наверное, даже начала рассказывать, вот только Мирон ее не слышал. Серебряный ошейник в его руке сделался сначала теплым, а потом едва ли не горячим, ощетинился острыми шипами. Или не ощетинился, а это Мирон сам по неосторожности укололся об один из шипов? Укололся, чертыхнулся и сунул пораненный палец в рот, как маленький. В солнечном сплетении сначала защекотало, а потом заворочалось тяжелое, доселе незнакомое по своей силе чувство. Оно было таким сильным, что у Мирона перехватило дыхание. Словно бы шипастый серебряный ошейник был не у него в руках, а у него на шее. И сжимался, и давил, выдавливая из легких остатки воздуха…
Призрак дохлого пса Мирон увидел в тот самый момент, когда выронил из рук ошейник, и тот с громким лязганьем упал к его ногам. Сначала ошейник упал, а потом рухнул и сам Мирон, кулем опустился на прохладный бетонный пол. Наверное, Ба что-то ему говорила. Нет, наверное, Ба что-то кричала, огибая стол со стоящим на нем черным ящиком и непривычно суетливо размахивая руками. Но Мирон не слышал ее голоса. Да и зрение его сделалось туннельным, как будто он смотрел на мир через скрученный в трубочку журнал. Хреновый, надо признать, признак. Ему только инсульта не хватало. Чего доброго, положат его на соседнюю койку рядом с коматозной девчонкой и будет над ними изгаляться неуч Сёма.
Эта мысль была одновременно пугающей и отрезвляющей. Именно она привела Мирона в чувство. Ну, почти привела. Потому что он по-прежнему не слышал Ба и по-прежнему продолжал видеть призрак дохлой псины. Мирон разглядывал псину, а псина разглядывала его. Она сидела возле упавшего серебряного ошейника, склонив на бок черепушку, и движение это было настолько собачье, что Мирон на долю секунды даже сумел представить – или увидеть? – вместо черепушки настоящую песью голову. Голова была большая и лобастая, покрытая жесткой угольно-черной шерстью, она сидела на мощной жилистой шее, на которой отчетливо виднелся след от ошейника. След был, а ошейника не было. И смотрела псина на Мирона не карими собачьими глазами, а красными угольями, от которых в жилах стыла кровь. Смотрела так, словно знала. Или запоминала?
Если бы Мирон был чуть менее рациональным, он бы решил, что по его душу пришел адов пес. Выбрался из преисподней, наслал на него инсульт с параличом, чтобы уже такого, беспомощного и неспособного к сопротивлению, рвать на части вот этими острыми клыками. Мирон застонал, со стоном пытаясь втянуть в себя хоть немного воздуха, а псина приблизилась вплотную и принюхалась. Она точно принюхивалась. Даже на пороге смерти от неминуемого удушья у Мирона не было в этом никаких сомнений. Псина принюхивалась, скалилась, а потом вдруг лизнула черным, длинным языком его окровавленную ладонь. Она лизнула, а Мирон заорал от боли. Ощущение было таким, словно к ладони приложили раскаленный утюг. Зато дышать сразу стало легче. Как говорится, клин клином вышибают.
А псина, теперь уже снова черепастая и безобразная до одури, попятилась от него к ошейнику и, кажется, попыталась поддеть ошейник лапой. Хуже того, ей это удалось: на долю секунд ошейник завис в воздухе, а потом брякнулся об бетонную плиту. Псина снова склонила голову на бок и снова посмотрела на Мирона. Больше не было никаких пылающих глаз – только черные дыры пустых глазниц, но Мирон ясно осознавал, что нездешняя тварь смотрит именно на него. Смотрит одновременно строго и требовательно. Хорошо хоть больше не пытается лизнуть.
Псина смотрела, а в мир Мирона, онемевший и сузившийся до темного тоннеля, начали проникать сначала звуки, а потом и яркие световые пятна.
– Мироша!!! – Кто-то лупил его по щекам и тряс за плечи. – Мироша, что с тобой?!
Голос у этого кого-то был похож на голос Ба. Только у Ба никогда не было таких испуганных, почти истеричных интонаций. Ба не лупцевала бы его по лицу и не шарила сначала по своим, а потом по его карманам в поисках мобильного и не причитала бы: – Да что ж это такое?.. Да куда ж он подевался?..
– Ба, – позвал Мирон сиплым от долгой гипоксии голосом. – Ба, тут не ловит сеть.
Точно не ловит, она сама ему об этом неоднократно говорила. Толщина стен тут такая, что впору устраивать бомбоубежище. Или склеп…
– Мироша! – В голосе Ба послышалось облегчение.
– Все в порядке, Ба. – Мирон скосил взгляд в ту сторону, где всего пару секунд назад видел призрак дохлой собаки. Призрак исчез.
– Что с тобой? Как ты меня напугал! – Ба перестала лупцевать его по щекам, но продолжала тащить за шкирку вверх в тщетной попытке придать вертикальное положение.
– Давай я сам. – Он мягко разжал ее трясущиеся руки, сел. – Все нормально, Ба. Минутная слабость.
– Ты задыхался. – Ба села рядом с ним, прямо на холодный пол.
– Приступ удушья. – Он попытался улыбнуться. – Наверное, реакция на вековую пыль.
– Здесь нет никакой вековой пыли. – Теперь, когда опасность миновала, к Ба вернулась ее рассудительность и почти вернулась невозмутимость. – В хранилище регулярно проводят уборку.
– Тогда приступ клаустрофобии.
– Никогда такого не было, Мироша.
– Никогда такого не было, и вот опять, – сказал он, поднимаясь с пола сам и помогая подняться Ба. – Да переработал я, Ба! – Он выдавил из себя вполне искреннюю и вполне легкомысленную улыбку. – Суточное дежурство, потом тренировка, потом бессонница какая-то одолела. Вот и прилетело.
Это было похоже на правду. В эту версию Ба могла поверить. Почему-то она считала, что Мирон перерабатывает и совершенно себя не бережет. Так что брошенное им зерно упало в подготовленную почву.
– А я всегда говорила. – Она разгладила складки на чуть измявшихся брюках. – Ты с непозволительным легкомыслием тратишь свои ресурсы.