Из рассказа Ба, выходило, что щеночек потерялся едва ли не двести лет назад, а последней его хозяйкой была Габриэла Бартане, вышедшая замуж за русского промышленника и переехавшая с супругом в построенную специально для нее усадьбу Гремучий ручей. Да-да, в ту самую усадьбу, которая до недавнего времени оставалась заброшкой, а теперь обрела и новых владельцев, и новую жизнь.
Та история была трагичной и полностью соответствующей духу времени. Из той истории мог бы получиться увлекательный мистический триллер, если бы нашелся кто-то достаточно смелый и достаточно амбициозный, чтобы воскресить призраков. Графиня Габриэла, последняя из рода Бартане, и ее супруг были зверски убиты во время крестьянского бунта. Причина бунта, кстати, была какой-то темной. Ба не помнила точно или просто не хотела рассказывать. Вроде как, молодую графиню обвинили в ведьмовстве и в злонамеренном уничтожении части мужского населения деревни. О том, каким образом она это население уничтожала, история умалчивала. Или не история, а Ба. И чем активнее она уклонялась от разговоров о случившемся в Гремучей лощине, тем любопытнее становилось Мирону. А когда в его жизни появился Цербер, интерес этот перешел из теоретической плоскости в практическую. Мирон шкурой чувствовал, что ответы на вопросы лучше искать не в старинных книгах и не у Ба, а в Гремучем ручье. Он уже и время себе наметил для поисков – ближайшие выходные. И даже выяснил, где живет тот самый сторож Акимыч. Дело оставалось за малым, нужно было дождаться выходных.
Мобильный зазвонил, когда Мирон принял душ и брился перед запотевшим зеркалом. От неожиданности он вздрогнул и порезался. Чертыхнувшись, он наскоро вытер лицо и вышел из ванной. Звонил главврач. Невиданное дело! Обычно главный не снисходил до телефонных разговоров с простыми смертными, предпочитал передавать распоряжения через начмеда Горового.
– Ты где? – спросило начальство, не здороваясь.
– Дома. – Мирон приклеил к порезанной щеке кусочек салфетки.
– Приезжай. Срочно! – В голосе начальства слышалась гремучая смесь раздражения и озабоченности. Сердце замерло, а потом забилось с утроенной силой. Что-то случилось с его девчонкой? Не досмотрели они с Цербером…
Мирон обернулся – Цербер сидел посреди коридора, и вид имел спокойный. Насколько вообще может быть спокойным вид у мертвого пса.
– Что случилось? – спросил Мирон механическим голосом.
– Авария случилась! Автобус с туристами слетел с трассы. Все «Скорые» уже там.
– Пострадавших много?
– Много! Человек десять тяжелых. Все, довольно болтовни! Чтобы через пятнадцать минут был на работе. И этому вашему молодому позвони, пусть приезжает. – В трубке что-то щелкнуло, и послышались сигналы отбоя.
Мирон несколько секунд постоял в задумчивости, а потом принялся собираться. На сборы ушло пять минут. Еще пятнадцать, чтобы доехать до больницы.
В приемном покое царил переполох. Похоже, главный согнал в больницу всех, до кого смог дозвониться. Медсестры, те, которые не были заняты подготовкой к приему пострадавших, стояли наизготовку перед распахнутыми настежь дверями и возбужденно шушукались. На крылечке, наплевав на табличку «Курение строго запрещено», курила Милочка. Одета она была в цивильное, вид имела недовольный.
– Добрый вечер, Людмила Васильевна! – поздоровался Мирон.
– Точно добрый? – Милочка одарила его ледяным взглядом, и Мирон запоздало подумал, что так и не поинтересовался у Харона, как прошло свидание. Спрашивать о таком у Милочки было трюком, опасным для жизни. Поэтому он молча пожал плечами и уже собирался ретироваться от греха подальше.
– Откуда в нашей глуши туристы? – спросила вдруг Милочка.
– Что, простите? – Мирон замер в растерянности.
– Я говорю, кто, будучи в здравом уме и трезвой памяти, попрется в эту Тмутаракань?
Вдалеке послышался рев сирен. Для того, чтобы переодеться и подготовиться к встрече «Скорых», у Мирона оставалось всего пару минут.
– Скоро узнаем, – сказал он и рванул мимо раздраженной Милочки в приемный покой.
Он управился как раз к тому моменту, когда к приемному подъехала первая машина «Скорой помощи». Милочка продолжала стоять на крыльце, скрестив на пышной груди унизанные перстнями руки, наблюдая, как фельдшер с врачом выносят из машины первого пострадавшего. Это был мужчина средних лет. Видимых повреждений на теле мужчины не было, но жесткая шина, поддерживающая его голову в неподвижном состоянии, говорила о многом.
– Это, по ходу, мой клиент, – сказала Милочка тихим голосом. – Мирон Сергеевич, раз уж вы все равно здесь, распорядитесь, чтобы после осмотра его отправили на МРТ.
Мирон тоскливо подумал, что таких вот «клиентов» у Милочки этой ночью может оказаться еще несколько, но говорить ничего не стал, лишь молча кивнул в ответ.
– Что там, Петрович? – спросил он у врача «Скорой».
– Там мрак, – буркнул тот. – Автобус слетел в овраг. Этот, – он указал подбородком на мужчину на носилках, – водила. То ли уснул за рулем, то ли поплохело ему.
– Пострадавший еще много?
Прежде, чем ответить, Петрович устало потер глаза.
– До хрена! Четыре человека погибли на месте. Еще человек двенадцать тяжелых, остальные, вроде, целы, но по виду, словно под наркотой, несут какой-то бред.
– Какой бред?
– Некогда! – Петрович замахал рукой, подзывая санитаров с каталкой. – Принимайте! Оформлять будем потом. Мы за следующими!
К приемному покою, сверкая мигалками и ревя сиреной, уже подъезжала еще одна «Скорая». Времени на расспросы не осталось, Мирона, так же, как и всех остальных, затянуло в хаотичный, но все же не лишенный строгой логики водоворот. Водителю прямо в приемном снимали ЭКГ, чтобы исключить острый инфаркт миокарда. Наверное, инфаркт исключили, потому что, бегло просмотрев кардиограмму, терапевт передала пострадавшего прибежавшему из отделения неврологу. Вот тогда и выяснилось, что Милочка оказалась права: водителю срочно требовалось МРТ шейного отдела позвоночника. И, судя по мрачному взгляду невролога, перспективы у бедолаги были не самые радужные.
Следом в приемный вкатили каталку со спортивного вида мужиком. В груди у мужика, аккурат между вторым и третьим ребром торчала криво обломанная сосновая ветка. Он все время порывался эту ветку выдернуть, а санитар и медсестра Диночка пытались удержать его руки, пока дежурный хирург пытался его осмотреть. Мирон и без осмотра понимал, что у мужика гемопневмоторакс и коллабированное легкое. Он уже начал задыхаться и синеть лицом. Приятного, конечно, мало, но жить будет.
К третьей каталке с неподвижно лежащей на ней женщиной уже спешил заведующий хирургией Сидоренко. Вот за таких неподвижных и молчаливых обычно всегда было страшнее всего, поэтому Мирон двинул следом за Сидоренко.
– Эту готовьте к диагностической лапароскопии. Что у нас с эр-массой и плазмой? Кто-нибудь догадался позвонить на Станцию переливания?
На Станцию переливания позвонить догадались, и Сидоренко молча кивнул, бросил быстрый взгляд на Мирона.
– Селезенка? – спросил тот.
– Хорошо, если так.
А в приемный покой уже вносили молодого парнишку. Правая рука его висела плетью. А из ворота рубашки торчала худая шея с рваными ранами. Мальчишка тоже молчал, был без сознания.
И следующая девушка тоже была тихой, лежала смирненько в залитой кровью футболочке.
А следующая тетенька больше не подавала признаков жизни, поэтому к ней уже толкали тележку с дефибриллятором.
Мирону, на мгновение застывшему посреди всего этого хаоса, подумалось, что вот так и выглядит Армагеддон. А еще ему подумалось, что своими силами они, наверное, не справятся, что нужно вызывать санавиацию, сосудистых и нейрохирургов. Вдруг светило Вышегородцев еще не уехал слишком далеко!
Замешательство закончилось, когда его дернул за рукав взмокший от пота Сидоренко.
– Мирон, давай в операционную!
А за окнами приемного покоя истерично мельтешили сполохи полицейских мигалок, подсвечивая кровавый Армагеддон синим… Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то матерился в беспомощном отчаянии, кто-то просто молча умирал….
…Мирон вышел из операционной только под утро. Не вышел, а выполз вслед за смертельно уставшим заливающимся потом Сидоренко. Им удалось спасти всех, кого оперировали, не потеряли ни одного. Даже ту тетеньку, которую реанимировали в приемном покое. Помощь из области подоспела часам к трем ночи, и сразу стало полегче. А на рассвете все самое страшное закончилось.
Оно ведь и было страшным. Страшным и странным. Первым странности заметил Сидоренко. Сколько раз за эту сумасшедшую ночь они заказывали эр-массу и плазму для переливания? Много. Чертовски много! А все потому, что в большинстве случаев кровопотеря не соответствовала тяжести полученной травмы. По крайней мере, у тех молчаливых и безропотных не соответствовала. Таких Мирон насчитал пять человек. У таких непременно были на теле рваные раны. У кого-то, как у парнишки с почти оторванной рукой, на шее. У кого-то, как у девочки в окровавленной футболочке, в районе ключицы. У кого-то в локтевом сгибе и в паху. Места залегания крупных сосудов. Порванная, измочаленная плоть, признаки критической кровопотери. Раны, куда более характерные для нападения хищного животного, чем для автокатастрофы.
Глава 14
Они сидели на лавке под липой: Мирон, Сидоренко и Милочка. Маленький перекур перед следующим рывком, пусть уже не экстренным, а плановым, но все равно ответственным и важным. Милочка и Сидоренко курили, Мирон пил кофе из автомата.
– Мда, веселенькая ночка, – сказала Милочка, глубоко затягиваясь. – Давненько я такого не видала.
– Я такого вообще ни разу не видал, – проворчал Сидоренко. – Мила, сколько их всего было, ты не в курсе?
– Я в курсе. – Милочка кивнула. – Успела перекурить с Петровичем, когда они закончили их возить.
– Сколько? – спросил Мирон, с сожалением разглядывая дно опустевшего бумажного стаканчика. Надо было брать сразу два, но сил на то, чтобы сделать еще одну порцию кофе, не осталось.