Все ясно: пациентка очнулась, но еще не осознала случившееся. Так бывает.
– Ты попала в аварию, Лера. – Мирону нравилось, как звучит ее имя. Куда лучше, чем Джейн Доу. – Провела в коме почти две недели. Тебе сделали две операции, поэтому голову пришлось обрить.
– Бред! – Она мотнула бритой головой, раздраженно взмахнула руками. Загремела уходящая в темноту цепь, а возмущенный крик подхватило эхо. – Ты говоришь ерунду, доктор в трусах!
– Я-то хоть в трусах, а ты вообще без трусов, – огрызнулся он. – В реанимации, знаешь ли, не положено. Даже халатики вот эти убогие не положены!
И вот тут к Мирону пришло осознание, яркое и жаркое, как июльский полдень. Все это ненастоящее! Нет ни замка, ни холода, ни девчонки Леры. А в трусах он потому, что спит в своей кроватке и видит сон. Такое вот осознанное сновидение на зависть адептам Карлоса Кастанеды!
– Ок, расслабились, – сказал он и уселся напротив девчонки. – Все в порядке, ты мне снишься!
– А ты мне? – тут же спросила она.
– А вот этого я не знаю.
– Я такой сон не заказывала. – Лера покачала бритой головой. Версию со сновидениями она приняла как-то сразу и безропотно. Или это мозг Мирона ее принял.
– Уж, какой есть. – Он пожал плечами, а потом спросил: – Чем ты там все время гремишь?
– Я?! – Она растерянно посмотрела на цепь в своей руке. – Что это?
– А мне откуда знать? – Сон был забавный. Мирону он даже начинал нравиться. Вот бы еще с девицы снять это казенное барахлишко. А то как-то нечестно получается: он в исподнем, а она в халатике.
– Это же твой сон. – Она вперила в него взгляд своих синих глаз, а потом сказала: – Или все-таки мой?
И в этот самый момент сон изменился. Казенное Лерино барахлишко трансформировалось в черную маечку и синие джинсы.
– Значит, все-таки мой? – Она сощурилась.
Заподозрив недоброе, Мирон сказал:
– Мне, пожалуйста, тоже джинсы. Рубашку можешь не изобретать, любуйся моим голым торсом.
Лера хмыкнула, а Мирону вдруг сделалось щекотно. Он скосил взгляд вниз и застонал, обнаружив набедренную повязку из перьев.
– Вертай все взад! – Сказал он строго.
– А то что? – спросил Лера. – Что ты мне здесь сделаешь?
– Здесь – ничего, – ответил он честно, – но есть физический мир, и там ты на правах овоща.
– Как это – овоща?.. – Она враз словно бы поблекла. Маечка и джинсы снова превратились в больничную хламиду.
– А так, – сказал Мирон. – Ты в коме, детка! Вот это все, – он снова скосил взгляд на свою набедренную повязку, – не по-настоящему!
– Нет. – Она замотала головой. – Этого не может быть! Я настоящая!
– Тогда почему ты тут? – спросил он. – Посмотри, какая у тебя реальность! Ты сидишь в какой-то выстывшей дыре на цепи!
– Я не сижу на цепи! Это не моя!
– А чья? – снова спросил он. В обычной жизни ему стало бы ее жаль уже в самом начала разговора, но это всего лишь сон, в котором она еще и издевается над самым дорогим – над его мужественностью.
– Сейчас узнаем!
Лера решительно встала на ноги. На ней снова были джинсы и маечка, но на байкерские ботинки фантазии и сил не хватило. Ноги остались босыми, Мирон отчетливо видел черный лак на ее ногтях. Цепь она так же решительно намотала на правую руку, потянула.
– Плохая идея, – сказал он.
– Нормальная идея! – Она дернула на себя цепь. – А ты молчи, а то превращу тебя в тыкву!
– Спасибо, фея-крестная! – Мирон усмехнулся.
Цепь натянулась и тут же ослабла, а в темноте зажглись два красных глаза, послышался тихий рык. Мирон напрягся. Этот сон не нравился ему все больше. Он не нравился ему ровно до тех пор, пока из темноты не вышел Цербер. Во сне призрачный пес претерпел метаморфозы и обрел плоть. Впрочем, даже с головой он не стал выглядеть менее страшным и менее опасным. Вот сейчас коматозная девочка Лера как испугается, как завизжит…
Она не испугалась и не завизжала. Она повела себя странно даже для этого сюрреалистичного сна. Она потянула цепь на себя. А второй конец цепи, между прочим, крепился к серебряному ошейнику на бычьей шее Цербера. И Цербер тоже повел себя странно. К девочке Лере он подошел на по-кошачьи мягких лапах, подошел, осторожно положил башку на ее худенькое плечо и счастливо зажмурился. А она обхватила его за шею обеими руками, как обхватывает маленький ребенок большую плюшевую игрушку.
– Значит, собачек мы не боимся, – сказал Мирон ревниво. За неделю знакомства с Цербером он привык считать его своим псом.
Лера ничего ему не ответила, она зарылась лицом в густую и с виду колючую шерсть призрачного пса. А Мирон вдруг ощутил, как набедренная повязка трансформировалась в его любимые джинсы. Ну хоть какой-то позитив от этого сна.
– Ребята, вы знакомы? – спросил он все с той же ноткой ревности в голосе.
– Не знаю. – Лера разжала руки, и Цербер вытянулся у ее босых ног. – Но он классный, да?!
– И тебя не смущает ни цвет его глаз, ни крысиный хвостик?
Кстати, теперь он понял, что за следы видел на каменных плитах. Это была не змея, это был выдающийся хвост Цербера.
– А должны? – Лера положила ладонь на лобастую башку пса.
– Ну, в обычной жизни у него еще и череп вместо головы, – проворчал Мирон и, покосившись на Цербера, добавил шепотом: – предатель ты.
– В обычной жизни у него три головы, – сказала Лера, и синие глаза ее вдруг подернулись ледяной коркой, а рука слепо нашарила и погладила серебряный шипастый ошейник.
– Тебе откуда знать? – Шрам на ладони заныл, Мирон почесал его другой рукой.
– Не знаю. – Глаза снова стали синими, и пророческое равнодушие в них сменило изумление. – То есть, знаю, но не знаю, откуда.
Воздух вокруг Мирона вдруг колыхнулся и завибрировал от набатного звона.
– По ком звонит колокол? – спросил Мирон с усмешкой. Так он старался победить дискомфорт и все нарастающую боль в висках.
– По тебе, – сказала Лера грустно. – Тебе нужно уходить. Наверное.
– Похоже на то. – Мирон с тоской наблюдал, как стильные драные джинсы снова превращаются в труселя.
– Придешь еще? – спросила она.
– Сюда?
– Другого места у меня пока нет.
– А может лучше вы к нам? – Головная боль усиливалась с каждым мгновением. Мирон зажал уши руками.
– Я не знаю… не уверена. – Она снова обхватила обеими руками Цербера за шею. Не обхватила даже, а вцепилась. – Ты приходи, – сказала почти жалобно. – Пожалуйста.
– Я постараюсь, – пообещал Мирон, из последних сил сопротивляясь и звону в своей голове, и налетевшему вдруг ветру.
– Я буду ждать. – Ее голос на мгновение заглушил звон, а потом ударная волна вышибла Мирона из сна.
…Он очнулся на полу в своей спальне под доносящийся из динамика смартфона сигнал вызова. Электронные часы показывали полночь. Цербера нигде не было видно… На экране смартфона высвечивалось имя «Харон».
Мирон застонал. Ох, не к добру такие вот ночные звонки. В прошлый раз Харон подкинул ему девочку-коматозницу, которую, наверное, теперь можно называть Лерой. А что в этот раз?
Глава 18
А в этот раз все было значительно круче и эпатажнее!
– Вот он, – сказал Харон. – Они вдвоем с Мироном стояли над мертвым телом. – Узнаешь?
– Я-то узнаю, но что он делает в твоей конторе?
После недавнего сна голова до сих пор раскалывалась. При других обстоятельствах Мирон попросил бы у Харона обезболивающего, но сейчас вдруг как-то сразу стало не до этого.
– Он сюда пришел, – сказал Харон, присаживаясь перед телом на корточки и взмахом руки приглашая Мирона присоединиться к осмотру.
Мирон присоединился. Что уж теперь? Надо же как-то поддержать двинувшегося умом товарища.
– Как пришел? – спросил он осторожно.
– Своим ходом, надо думать. – Харон надел медицинские перчатки и оттянул верхнюю губу покойника, обнажая весьма странный зубной ряд. – Видишь? – спросил, не глядя на Мирона.
– Вижу. К дантисту бы ему. А с виду приличный человек. Был…
– Смотри дальше.
Лучше бы Мирон этого не видел. Если зубы еще можно было списать на неудачные эксперименты с имплантами или винирами, то на что можно было списать длинный, черный язык, он придумать никак не мог, поэтому спросил:
– А где его глаз?
– Людмила выбила его каблуком туфли. – Харон отпустил нижнюю челюсть трупа, и та громко щелкнула в темноте. – Глаз где-то тут, я еще не искал.
– Какие отвратительные подробности. – Мирону вдруг страстно захотелось перекреститься.
– Да, она удивительно смелая женщина. С железной выдержкой.
– А зачем?
Происходящее не укладывалось в голове. Происходящее было еще нереальнее призрачного пса. Но, если Цербера видел только он один, то вот это претерпевшее странные метаморфозы тело было вполне себе материальным.
– Он пытался ее убить. Она защищалась.
– Туфлей?
– Тем, что оказалось под рукой. Я едва не опоздал.
Разговаривать с Хароном было тяжело, информацию из него приходилось вытягивать клещами.
– И что сделал ты? – спросил Мирон осторожно.
– Я его… обезвредил. – Харон задрал тенниску трупа и кивнул на аккуратную дыру в области четвертого межреберья слева.
– Меткий удар. – Захотелось уже не обезболивающих, а чего-нибудь покрепче. – А чем ты его?
– Этим. – Харон кивнул на свою трость.
– Вот и пригодилась безделушка. – Мирон встал, отступил от тела на несколько шагов. – Все-таки я не понимаю, что тут случилось. Этот человек был мертв, когда мы нашли его в овраге. Ты сам констатировал его смерть. Так?
Харон молча кивнул.
– Его забрали в городской морг?
Харон снова кивнул.
– А потом он пришел в контору?
– Выходит, так.
– Мертвый?!
– Да.
– Как чертов зомби?!
– Я бы сказал, как вампир.
Если бы Харону было доступно чувство юмора, Мирон бы решил, что это какой-то дурацкий розыгрыш, но Харон не умел не только шутить, но еще и врать. И если он говорит, что труп в контору не подкинули, а он пришел своим ходом, значит, так оно и есть. Только вопрос, что теперь делать с этим знанием?