– Я однажды не смог. – Харон смотрел на него, не мигая. – Дважды, если быть точным. Сначала я ошибся с этой твоей… Лерой, а потом с тем человеком в овраге.
– То есть, ты допускаешь, что мой покойник тоже может оказаться упырем? – До Мирона наконец дошло.
– Это третья версия.
– Приплыли… – Мирон прислонился спиной к каменной кладке, скрестил руки на груди. – Тебя послушать, так у нас тут целый упыриный заповедник!
– Когда-то так оно и было. – Харону были неведомы ни сарказм, ни ирония. – История, как ты понимаешь, циклична.
– Нормальная такая цикличность! Просто зашибись! – Он злился. Наверное, это была реакция на пережитый стресс. А может быть, это была попытка отмахнуться от страха.
– Как он умер? – спросил Харон. – Ты осматривал тело?
– Знаешь, он был скручен так, что хрен поймешь, что стало причиной смерти. Судя по положению головы, ему свернули шею. Не могу сказать, при жизни или после. Позвоночник, наверняка тоже сломали в нескольких местах, но это точно уже после. Для пущей компактности. Он был здоровый черт. Типа тебя. И знаешь, я даже представлять не хочу, как он, вот такой переломанный и перекрученный, выбирался наружу. Поберегу психику, ей сегодня и без того досталось.
– А не может так статься, что это он утром напал на тебя в парке? – спросил Харон. Миронова тирада его нисколько не тронула, его такой фигней не прошибешь.
– Нет. – Мирон решительно покачал головой. – Там была женщина.
– Почему ты в этом так уверен?
– Женский голос, женский смех. Или у упырей меняется речевой аппарат?
– Устройство гортани точно не меняется, – сказал Харон, и Мирон позавидовал крепости его психики. Во всей этой чертовщине его друг искал рациональное зерно, ко всему пытался применить научный подход. Вон даже упыриную анатомию успел изучить.
– Значит, точно женщина. – Мирон оттолкнулся от стены, устало потер глаза. – Кстати, она тоже исчезла бесследно.
– Ты говорил, на нее напал этот… – Харон задумался, подбирая научное определение призраку.
– Цербер! – Опередил его Мирон. – Цербер, это Лерин домашний питомец, как бы дико это не звучало. – И да, он пытался меня защитить. Кажется, вполне успешно, раз я до сих пор жив и не превратился в упыря. Я только не могу понять, как у него это получилось. Вампиры вполне себе материальны, а Цербер…
Договорить он не успел – Цербер материализовался прямо между ним и Хароном, мигнул приветственно.
– Легок на помине, – сказал Мирон, указывая подбородком в сторону призрачного пса. – Харон, ты его не видишь, но поверь мне на слово, Цербер уже здесь.
– Почему не вижу? – спросил Харон ровным, едва ли не равнодушным тоном. Смотрел он, кстати, аккурат в ту сторону, где сидел Цербер. – Я вижу некий сгусток материи. – Харон сделал шаг к Церберу, протянул руку. Призрачный пес клацнул челюстями, но с места не сдвинулся, позволил Харону положить ладонь себе на черепушку. Ну, по крайней мере, со стороны все выглядело именно так. Любой другой при контакте с призраком непременно отдернул бы руку, а Харон лишь чуть удивленно склонил голову на бок и сказал:
– Любопытные ощущения. Не слишком приятные, но вполне осязаемые. Говоришь, у него вместо головы череп?
Цербер снова клацнул зубами, на сей раз, раздраженно и мигнул трижды.
– Он злится, – сказал Мирон. – Я бы на твоем месте убрал руку.
– Прости. – Харон сунул руку в карман пиджака. – Я не хотел нарушать твои границы.
Цербер мигнул один раз.
– Он принимает твои извинения, – перевел Мирон.
– Вы с ним общаетесь? – В голосе Харона почудились нотки зависти. Наверное, все же почудились. Подобные низменные человеческие чувства были чужды его высокоорганизованному другу.
– В каком-то смысле. У нас с ним очень ограниченный набор опций: «да», «нет» и «пошел к черту».
Словно в подтверждение его слов Цербер мигнул трижды.
– Ты мне тоже нравишься! – Мирон отвесил псу поклон. – Он мне семафорит глазюками – вот и вся коммуникация.
– Я ничего не вижу, только вот это… какое-то искривление пространства в том месте, где он находится. Это похоже на дрожание воздуха над разогретым асфальтом. Понимаешь?
Мирон понимал. Пока Харон был единственным человеком, кроме него самого, разумеется, кто хоть как-то мог видеть Цербера. Все-таки, у него уникальный друг!
– Он был в овраге, когда вы позвали меня осмотреть тело? – Вдруг спросил Харон.
– Был. – Мирон кивнул. – А откуда ты?..
– Те же ощущения. – Харон не дал ему договорить, нахмурился, наверное, припоминая ощущения.
– Ладно. С введением в мир духов мы закончили. Давай вернемся в материальный мир. – Мирон многозначительно посмотрел в сторону котла. – Как я понимаю, полицию вызывать бессмысленно?
– Я бы сказал, неразумно. И отпечатки пальцев я бы стер. – Харон вытащил из кармана пиджака пачку спиртовых салфеток и пару перчаток, протянул Мирону. Мол, работай, дорогой друг, ты наследил – тебе и убирать!
Мирон убрал. Как ни крути, а уничтожение отпечатков было в его же интересах. Внутренность бака он тоже изучил с максимальным пристрастием. Вдруг там остались какие-то следы пребывания мертвого тела. Очевидных следов не осталось, а неочевидные невооруженным взглядом не обнаружишь.
– Я думаю, он пришел сюда за Лерой, – сказал Мирон, стаскивая перчатки и кивая в сторону пустого котла. – Наверное, узнал, что она выжила…
– Каким образом узнал? – спросил Харон.
– Может, просматривал полицейские сводки. Или, к примеру, некрологи. Или просто переговорил с кем-то из полиции. Мало ли как! Важно, что он понял, что не довел дело до конца. Я почти уверен, что он уже приходил в больницу, искал Леру там.
– Но мы перевезли ее в Гремучий ручей. – Харон в задумчивости смотрел на то место, где сидел Цербер.
– А он об этом узнал и явился следом. С этим все более-менее понятно. Мне не понятно, что было дальше, как он оказался здесь? – Мирон снова покосился на котел. – Я думаю, что этой ночью он пытался проникнуть во флигель. Нет, я уверен, что он туда проник, но его кто-то спугнул.
– Или что-то. – Харон, не отрываясь, смотрел в сторону Цербера.
– Это был ты? – спросил Мирон.
Цербер ничего не ответил, лишь склонил черепушку на бок. Иногда он мало чем отличался от обычного пса.
– Ладно! – Мирон устало потер виски. – Как бы то ни было, а у нас теперь новая проблема. Если этот гад обернулся упырем, то теперь он, наверняка, бродит где-то поблизости, а это реальная опасность не только для Леры, но и для всех обитателей усадьбы.
– Если он обернулся упырем, то у нас уже не одна проблема, а сразу две, – сказал Харон задумчиво. – Ты забыл о той женщине, – он замялся и сам себя поправил: – О той твари, которая напала на тебя на рассвете. Выходит, теперь упырей, как минимум, два.
– Размножаются гады! – Мирон с досадой покачал головой.
– Вампиры не могут размножаться.
– Откуда ты знаешь?
– Мы с Людмилой провели кое-какие научные, вернее сказать, псевдонаучные изыскания.
– С Людмилой? – Мирон не удержался от многозначительной ухмылки.
Харон эту многозначительность проигнорировал и продолжил:
– И если принять как данность версию, что обращенные вампиры не способны создавать себе подобных, то мы получаем еще одну очень серьезную проблему.
– Кто-то плодит упырей! – закончил его мысль Мирон. – Где-то поблизости есть тварь, достаточно сильная, чтобы сотворить десяток-другой безмозглых кровопийц, и достаточно хитрая, чтобы при этом не попасться.
– Первородные вампиры. – Харон выглядел слегка смущенным, словно бы одной только этой фразой отрекся от фундаментальной науки в пользу средневекового мракобесия, но продолжил с отчаянной решимостью: – Первородные вампиры должны обладать достаточно высоким интеллектом. Они не безмозглые голодные твари, а высший вид. В каком-то смысле, – закончил он совсем уж шепотом.
– И один из представителей этого высшего высокоинтеллектуального вида оказался белой вороной, – сказал Мирон мрачно.
– Почему белой вороной? – Харон посмотрел на него с искренним удивлением.
– Потому что никто, находясь в здравом уме и трезвой памяти, не станет творить вот это все! – Мирон раскинул в стороны руки. – Согласись, глупо охотиться там, где живешь.
– Мы не знаем, где он на самом деле живет, – мягко поправил его Харон. – И, если быть объективным, он допустил ошибку лишь однажды – с тем мужчиной в овраге.
– Или она.
– Что?
– Не факт, что это был он. Этим твоим высшим вампиром запросто может оказаться женщина.
– Людмила тоже так думает. – В голосе Харона послышалось удивление. – Она считает, что его действия слишком импульсивны для мужчины.
– Ну, Людмиле виднее. Импульсивность – ее второе имя.
– Как бы то ни было, – продолжил свою мысль Харон, – это существо ошиблось только однажды, когда допустило обращение одной из своих жертв. Людмила предполагает… – Он смущенно замолчал, а потом решительно продолжил: – Людмила предполагает, что в больших дозах человеческая кровь может действовать на этот вид как алкоголь или наркотик. А после аварии было много крови. Очень много.
– Ладно, допустим, Милочка… Людмила права, и в овраге эта тварь упилась вусмерть и облажалась. Но скажи мне, пожалуйста, откуда тогда взялись еще два упыря?
– Какие? – Харон снова смотрел на него своим змеиным немигающим взглядом. Виной тому, что взгляд казался змеиным, наверное, было полное отсутствие ресниц и бровей, но факт оставался фактом: не всякий смертный мог спокойно выдержать этот взгляд. Мирон мог.
– Я уже говорил, на меня кто-то напал утром. – Он повернулся спиной к Харону, потянул вниз ворот своей медицинской робы. – Видишь царапины? Точно такие же имеются на скальпе.
Его боевые раны не произвели на друга никакого впечатления. Даже обидно. А Цербер так и вовсе мигнул четыре раза, наверное, это был какой-то издевательский посыл. Надо будет потом уточнить.
– Ты ведь не видел нападавшего?