Лера тоже чуяла, исколотой невидимыми осколками кожей чувствовала, как с одной стороны бежали по склону оврага люди, а с другой наползала темная урчащая туча упырей. Ей хватит силы, чтобы остановить тучу. Хотя бы часть из них она сможет прижать, придавить к земле горячим воздухом, который прямо сейчас закручивался у ее ног сотнями маленьких торнадо. Пока еще маленьких, но если сосредоточиться, если закрыть глаза, то сотня маленьких может превратиться в один большой, смертельно опасный.
И Лера закрыла глаза, нашла в образовавшейся темноте источник силы, прислушалась к ласковому шепоту лощины, к поднимающейся внутри теплой волне.
Больно и колко ей стало в тот самый момент, когда волна добралась до ее макушки. Больно и колко, и жарко где-то справа, под ребром. И обидно, что ее остановили, что не позволили закончить начатое. И громко от свирепого звериного рыка и отчаянного человеческого визга. Лера открыла глаза и обернулась. За ее спиной стояла Розалия. В правой руке она сжимала нож, а в левой – что-то окровавленное, опутанное белыми нитями, с черными дырами вместо глаз, с разорванными сосудами. Что-то некогда бывшее прекрасным, а ставшее отвратительным до омерзения. В глазах у Розалии плескалось безумие. Не инфернальное безумие Константина, а обычное человеческое.
– Мразь, – с улыбкой процедила Розалия и снова замахнулась ножом.
Призрачная тень призрачного Цербера с яростным рычанием прыгнула на нее из темноты. Цербер не промахнулся, но пролетел насквозь. Раскачиваясь из стороны в сторону, Розалия оглянулась и уронила сначала окровавленный нож, а потом и окровавленную голову своей мертвой дочери.
– Мразь, – снова процедила Розалия и сделала шаг к Лере, а потом застыла, нелепо дернулась, оказавшись нанизанной на что-то острое, хищно поблескивавшее в лунном свете. – Девочка моя мертва, – горестно прошептала Розалия и коснулась сухими старушечьими пальцами этого хищного и острого, опустилась на колени перед Лерой.
Лера тоже опустилась на колени, а потом медленно-медленно завалилась на правый бок. Лучше бы, наверное, на левый, потому что в правом полыхал огонь, и булькало, просачиваясь сквозь пальцы, что-то горячее, но уж как есть… Какая к черту разница, на каком боку умирать?..
В глазах потемнело, и боль уже почти не жгла. А земля оказалась мягкая и приятно прохладная. А шепот лощины оказался так похож на колыбельную.
– Баю-бай, наша детка… Засыпай крепко-крепко…
И Лера была готова заснуть, но ей не дали – тормошили, что-то кричали, пытаясь прорваться к ней сквозь спасительную завесу колыбельной. Ее ощупывали и гладили по лицу. Ее звали по имени, а у нее не было больше никаких сил, чтобы отозваться. Она лежала на мягкой земле, точно в колыбели, и чувствовала, как колыбель эта едва заметно подрагивала, раскачивалась из стороны в сторону, успокаивала, уговаривала больше не бояться…
Глава 33
До чего же глубокий, почти бездонный был этот чертов овраг! Он словно противился чужому вторжению, не пускал и выталкивал Мирона обратно на старую дорогу. А там, внизу, на самом дне, дико выло какое-то существо и поверженным Левиафаном лежала опрокинутая «Скорая». А в «Скорой» была его Лера. Живая или мертвая…
Где-то вверху завизжали тормоза, послышались голоса: один женский, второй мужской. Харон, как и обещал, пришел на помощь. А Милочка, вопреки обещаниям, не осталась в безопасности. Мирон больше ничего не слушал и не слышал. Он спускался по крутому склон оврага, как альпинист, спускающийся в жерло претворяющегося спящим вулкана. В солнечном сплетении полыхал пожар дурного предчувствия, за спиной болтался рюкзак. А потом раздался жуткий, нечеловеческий какой-то голос:
– Ты здесь, мертворожденная! Ты здесь, я тебя чую!
А Мирон не чуял! Не чуял, не слышал и не видел! Он не мог помочь! Он мог только скользить по этому бесконечному склону и надеяться, что все еще можно исправить.
…На него напали снизу, схватили за ногу, закогтили с радостным урчанием, рванули с такой силой, что он не устоял, кубарем полетел вниз в непроглядную черную пропасть. Он летел, а голодная, клацающая челюстями, визжащая тварь летела рядом, полосовала когтями и Миронову одежду, и кожу. В ворох прошлогодних листьев они упали вместе, почти в обнимку. У Мирона не было времени ни на передышку, ни на раздумья. И даже осиновый кол он выронил, когда падал в овраг. Он был не готов к битве с нежитью, но деваться ему было некуда – приходилось вертеться волчком, отскакивая и уклоняясь, приходилось представить, что это спарринг. Такой вот экзотический спарринг с соперником, который в конце боя не руку тебе пожмет, а вцепится в глотку. Приходилось думать уже на ходу, во время этого муторного, бесконечного боя.
Это чахлое деревце могло быть чем угодно: хоть березой, хоть рябиной. Когда Мирон врезал по нему ногой, перешибая пополам, он рассчитывал исключительно на чудо и собственную удачу. У него не было времени даже обломать торчащие во все стороны ветки. Времени хватило лишь на то, чтобы перехватить это лохматое копье поудобнее, замахнуться и со всей силы ткнуть в грудь твари. Копье пропороло синюю медицинскую робу в самом центре вышитой золотом эмблемы, царапнуло ребро и провалилось в плоть почти без сопротивления, как в кисель. Упырь перестал урчать, замер, обеими руками ухватился за торчащее из груди древко, попытался вытянуть, но почти сразу же потерял к этому делу всякий интерес. К Мирону он тоже потерял интерес, потому что чахлое деревце оказалось-таки осиной, потому что Мирон оказался-таки счастливчиком.
Дальше было еще два упыря: худая тетка в костюме обслуживающего персонала и крепкий мужик в униформе охранника. Константин рекрутировал в свою упыриную армию всех подряд, без разбора. И сколько их таких еще бродит по лощине, Мирон боялся себе даже представить. С теткой и охранником он справился уже быстрее, чем с первым упырем. Наверное, он справился бы еще с парочкой, но вот беда: эта ночная битва ни на сантиметр не приближала его к Лере.
До тех пор, пока на поле боя не появился Харон со своей винтажной шпагой. С Хароном все пошло веселее и динамичнее. С Хароном они, наконец, начали прорубать себе дорогу к «Скорой», но все равно опоздали…
…Лера лежала ничком на земле, прижав левую ладонь к правому боку. Ее белая футболка насквозь пропиталась кровью. И земля под ней тоже. Ее бледное лицо было спокойно, только длинные ресницы вздрагивали, как будто она смотрела сон. Увлекательный, предсмертный сон…
В этот момент Мирон запретил себе думать о ней, как о любимой женщине. В этом момент он стал думать о ней, как о пациентке. Осмотр, оценка состояния, реанимационные мероприятия. Вот такая последовательность! Это всего лишь борьба за пациента, и никаких сантиментов!
Он сбросил на землю рюкзак, в котором что-то тихо брякнуло, задрал на Лере футболку, осмотрел рану. Света от луны хватало, чтобы понять характер раны, крови хватало, чтобы понять ее летальность…
Из темноты к Мирону кто-то сунулся, но тут же отлетел в сторону с размозженной башкой. Краем глаза Мирон успел заметить Милочку с дробовиком Харона в руках. Милочка с дробовиком! Это было бы эпично и достойно быть воспетым, если бы прямо в этот момент на руках у него не умирала Лера. Прямо сейчас!
Тихий то ли свист, то ли стон Мирон услышал сразу, как только развеялся дым и грохот от выстрела. Свист этот отозвался болью и вибрацией в костях, захотелось встать и идти. Вот прямо на этот требовательный призыв! Он и встал, выпрямился во весь рост, осмотрелся.
Существо, не похожее ни на зверя, ни на человека, стояло чуть в отдалении и улыбалось, и манило Мирона когтистым пальцем, и свистело так призывно…
Кажется, он даже шагнул на этот зов. Нет, точно шагнул, равнодушно переступил через тело лежащей на земле Леры. Зов был важнее.
Зов был важнее ровно до тех пор, пока кто-то не врезал ему в челюсть с такой силой, что дернулась в сторону голова. Голова дернулась, и зов пропал, растворился в клубящемся на дне лощины тумане.
– Прости, парень! По-другому с их мороком не справиться, – сказал Григорий.
Он стоял напротив Мирона и обеими руками держал его за плечи, не давая ни двинуться вперед, ни свалиться на землю. – Я думал, что на тебя их зов уже не имеет силы. Ошибался!
– Грегори!!! – Послышался откуда-то из темноты голос Астры. И оттуда же, из темноты и тумана, выпало агонизирующее тело упыря. Наверняка, с аккуратной дырочкой от китайской шпильки в районе сердца.
– Секунду! – крикнул Григорий и посмотрел на Мирона: – Парень, мы вас пока прикроем. Помоги ей!
«Помоги ей» прозвучало как «спаси ее», и Мирон просто молча кивнул в ответ.
То ли от упыриного свиста, то ли от оплеухи Григория земля под ногами раскачивалась и, кажется, проседала. Она раскачивалась и проседала не только у него под ногами, но и вокруг, раскачивала тело Леры, как на волнах.
А потом земля начала осыпаться в стремительно образующуюся воронку, из которой на поверхность выбирался монстр. Монстр не просто выбирался, он собирался по частям, как жуткий конструктор из костей и ошметков плоти. Он обрастал этой плотью прямо на глазах. Сначала плотью, а потом черной с металлическим блеском шерстью, которая вздыбливалась острыми шипами на хребте и переходила в длинный чешуйчатый хвост. Когда чудовищный конструктор, наконец, собрался полностью, когда посмотрел на них с Григорием тремя парами красных глаз, когда мотнул сразу тремя головами – одной песьей и двумя черепастыми, – Мирон понял, кто перед ним.
– Ошейник, – сказал Григорий одновременно спокойно и восторженно. – Мирон, надень на него ошейник!
Это было проще сказать, чем сделать, потому что в красных глазах не было узнавания, в них были адские сполохи и лютая злоба. Но Лера истекала кровью, жертвуя жизнью ради них всех, ради того, чтобы Темный пес, наконец, исполнил свое предназначение.
Мирон вытащил ошейник из рюкзака, шагнул к монстру.
– Привет, Цербер, – сказал он, глядя в глаза одной конкретной черепастой голове. – Это я. Узнаешь меня?