А Мирослава согласилась! Еще не так давно это назначение показалось бы ей падением с Олимпа на грешную землю. Еще не так давно с местом, где прошло все ее детство, у нее ассоциировалось все самое плохое, самое мучительное, все то, от чего она так старательно уезжала на своем воображаемом танке. Но тогда это решение показалось ей единственно верным. Чем ты ближе к эпицентру событий, тем проще взломать чертов замок на ящике с воспоминаниями.
Кто ж знал, с чем придется столкнуться… Если бы знала, то никогда и ни за что! Потому что она не безмозглая дура, а очень здравомыслящая особа. Была здравомыслящая… До тех пор, пока не вздыбилась и не зазомбовела. До тех пор, пока не начала вспоминать…
Вот и сейчас она вспомнила…
– …Почему ты не кричишь, мелкая?
И тычок в спину, прямо между лопаток. И вкус сырой земли на губах, потому что упасть красиво не получилось. Потому что упала лицом в грязь. И не сама упала, а помогли. Вот Славик и помог.
Это ли не повод для мести? Застарелая детская травма? Настолько ли она травматичная, чтобы ради будущей мести переживать то, что случилось минувшей ночью, ломать и травмировать себя заново? Мирослава не знала. Вернее, пока не решила. Здравый смысл и холодный расчет выручали ее раньше и выручат сейчас. Но для этого нужно улыбнуться, расслабиться и снова стать послушной заей. На время, просто, чтобы усыпить бдительность.
У нее получилось. Кофе Славику варила уже не мелкая и не тигрица, а зая. Варила и боролась с острым желанием сыпануть в чашку крысиного яду. Вот такая она была коварная зая!
– Думаешь, это тот же самый маньяк? – спросил вдруг Славик.
Он сидел за круглым столиком, подперев кулаком щеку. Вид у него был задумчивый.
– Какой тот самый? – Она не стала оборачиваться. Просто, чтобы он не увидел выражения ее лица.
– Тот, который орудовал тут тринадцать лет назад. Зая, не прикидывайся дурой! Твоя память ведь до сих пор при тебе?
Мирослава хотела было сказать, что не вся память, но решила промолчать. Вместо этого она поставила перед Славиком чашку с кофе, разведенным сливками. Все, как он любит. Все, что так бесит ее.
– Я не знаю, – сказала она, садясь напротив. – Не знаю, что думать.
– Зато я знаю. – Славик смотрел прямо ей в глаза. – Я думаю, что ты в большой опасности, зая.
Он говорил это очень тихо. Тишина нужна была для того, чтобы в полной мере насладиться ее ужасом.
– Почему? – У него ничего не выйдет. Если Мирослава чему-то и научилась, так это скрывать свой страх.
– Потому что он тебя тогда не добил. – В голосе Славика слышалось сочувствие. То специфическое сочувствие, которое очень плохо маскирует наслаждение чужой беспомощностью.
– Он добил. – Она улыбнулась невозмутимой улыбкой, на мгновение выпустив из клетки тигрицу. – Он убил меня, Славик. Ты тоже запамятовал.
– Не до конца. – Славик еще не разглядел тигрицу, он все еще загонял в темный угол беспомощную заю. – Он убил тебя не до конца.
– До конца. Я была мертва около четверти часа, а потом меня реанимировали. – Из последних сил Мирослава старалась, чтобы голос не хрипел. Иногда у нее получалось это контролировать. – Но я все равно не понимаю, к чему ты клонишь.
– Я клоню к тому, что он может прийти за тобой, зая. – Славик накрыл ее ладонь своей, сначала накрыл, а потом с силой прижал к столешнице.
В этот момент Мирослава поняла, почему он никогда не откажется от их отношений, почему, вероятно, даже решит на ней жениться. Ради вот этих моментов, когда можно поддерживать и контролировать ее страх. Он ведь тоже не дурак. Ему куда интереснее загнать в угол тигрицу, а не безмозглую заю. Это новая версия игры под названием «Почему ты не орешь, мелкая?», новая, куда более увлекательная и изощренная.
– Зачем ему за мной приходить? – Свободной рукой Мирослава провела по волосам, проверяя, не вздыбились ли они ненароком. А Славик принял этот жест за беспомощное кокетство, стянул халатик с ее плеча, коснулся кожи по-покойницки холодными губами.
– Затем, что ты единственная, кто его видел.
– Я его не видела. – Мирослава натянула халатик на плечо, едва справившись с желанием потереть кожу в месте его ядовитого поцелуя. – Все знают, что я его не видела.
– Ты видела, зая. – Славик покачал головой. – Видела, а потом забыла. Амнезия после пережитого стресса или в результате клинической смерти.
– Ну вот! – Она усмехнулась. – Я все забыла.
– А вдруг ты просто всех в этом убедила?
– Зачем? – На сей раз ее изумление было неподдельным. – Зачем мне это, Славик?
– Ну, мало ли зачем! – Он пожал плечами, убрал наконец руку. – Просто, чтобы они от тебя отстали.
– Кто – они?
– Да все! Менты, врачи, твоя бабка, мой батя. Они же все чего-то от тебя хотели, каких-то показаний, каких-то фотороботов. Я точно помню, мелкая, как они просили, чтобы ты его нарисовала.
– Кого? – По волосам побежали искры. Мирослава чувствовала их легкое покусывание.
– Душегуба. Он душил тебя руками. Значит, ты точно видела его лицо. Ты же классно рисовала, мелкая! Я помню, как ты рисовала. Мой батя потому и взял тебя в школу.
– В лагерь, – поправила Мирослава механически. – Тогда это был летний лагерь для одаренных детей.
– Да какая разница?! – Отмахнулся Славик. – Школа! Лагерь! Суть от этого не меняется.
А ведь действительно не меняется. В голове у Мирославы что-то щелкнуло, словно бы все электрические разряды разом. Названия разные, но суть одна. Горисветово всегда было связано с детьми. Не с обычными детьми, а с особенными. АЛёшенька так вчера и сказал, что все они были особенные. Он, кажется, тоже… Какой талант был у АЛёшеньки? Что-то связанное со спортом. Не теннис, нет. В те времена про теннис в этих краях еще слыхом не слыхивали. Тогда что?
…Ветер рвался в лицо, сбивая дыхание. Мирослава бежала, стараясь контролировать это самое дыхание, стараясь не выпускать из виду обтянутую белой футболкой широкую спину АЛёшеньки. Футболка была вся мокрая от пота, а АЛёшенька тогда был просто Лёхой.
– Догоняй, Мирослава! – Он обернулся, махнул рукой. Его дыхание было ровным, а улыбка веселой. Он точно знал, как правильно звучит ее имя. – Не отставай! Так ты никогда не научишься бегать!
Она уперлась обеими руками в столешницу, медленно, по-стариковски встала.
– Ты в порядке? – спросил Славик.
– Голова закружилась. – Мирослава попятилась от стола. – Сейчас воды глотну…
Он не встал следом, не попытался ей помочь. Он наблюдал и наслаждался увиденным. Тигрица забилась в дальний угол своей клетки. Он ее туда загнал без кнута, одними лишь правильно подобранными словами.
А тигрица пила воду жадными глотками и освобождала место на стеллаже своей памяти для нового воспоминания. В этом воспоминании АЛёшенька был Лёхой, бегал быстрее ветра и был нормальным. Пусть не семи пядей во лбу, но нормальным! А теперь он АЛёшенька, теперь он не бегает просто ради удовольствия, а патрулирует периметр. Как робот. Как заводной солдатик…
– Ты как? – спросил Славик.
– Уже лучше. – Мирослава отставила стакан, но к столу возвращаться не стала, отошла к окну. – Минутная слабость.
– Не мудрено. – Он понимающе кивнул. – Хорошего мало. Так почему ты отказалась рисовать его портрет?
– Потому что я его не помню. – Ее голос все еще звучал растерянно, но не потому, что она испугалась маньяка, а потому, что начала не только вспоминать, но и понимать.
Когда-то давным-давно она рисовала как Василиса. Нет, она рисовала лучше Василисы! Она была не просто талантливой, она была гениальной. Но то страшное лето едва не отняло у нее жизнь и точно отняло талант. Она была особенной, но в одночасье стала обыкновенной. АЛёшенька тоже был особенный, он бегал, как олимпийский чемпион. Он бы и стал олимпийским чемпионом, если бы у него тоже не отняли талант… А с талантом еще и разум… АЛёшенька был нормальным!
– Славик, – сказала она, глядя в туман за окном.
– Что, зая? – Он получил то, что хотел, насытился ее страхом и расслабился.
– Ты помнишь АЛёшеньку?
– Этого деревенского дебила? Не понимаю, почему ты про него вспомнила.
– Он не был дебилом. – Мирослава покачала головой. – Он был нормальным. Он так классно бегал. Он меня… – Она прикусила язык, чтобы не проболтаться, что именно Лёха учил ее бегать.
– Не важно. – Славик не заметил этой заминки. – Может, и не был, но сейчас он стопроцентный конченый дебил. Я видел его в конце лета – жалкое зрелище. Кстати, это была твоя идея – дать ему работу в Горисветово? Или папенька постарался?
– Моя.
На самом деле, это дядя Митя попросил ее взять на работу АЛёшеньку. Он попросил, а ей тогда было все равно, и она согласилась.
– Не справляется с работой? – Славик откинулся на спинку стула. – Ну так вышвырни его к чертовой матери. Такого добра в деревне навалом.
Он говорил об АЛёшеньке не как о человеке, а как о вещи, бесполезном барахле. Мирослава поморщилась. Но оставалось еще кое-что. Кое-что, что она хотела и могла выяснить у Славика.
– Я на днях видела Галю Свиридову. Представляешь?! – Получилось легко, словно бы мимоходом. – Только теперь она не Галя, а Гала.
– Галю? – Славик нахмурился, потер подбородок, словно бы вспоминая, о ком она. Или в самом деле не мог вспомнить?
– Она тоже была с нами в лагере. Она еще писала стихи. Помнишь?
В этот момент Мирослава и сама вспомнила. Гала Свиридова писала стихи. Хорошие ли, плохие ли, не в том они были возрасте, чтобы оценить это в должной мере. Но, наверное, потому она и попала тем летом в лагерь, из-за своего поэтического дара. Или просто по блату? Сейчас Мирославе казалось, что тогда, тринадцать лет назад, в Горисветово все было устроено точно так же, как и сейчас. Основные плюшки – для своих и нужных и небольшая квота – для деревенских и бесполезных. Такие ли они были талантливые? Возможно. Но всего одно лето не превратило бы их талант в гениальность. Но всего одно лето не принесло бы дивидендов никому из них. Наверное, у Всеволода Мстиславовича тогда е