Как ни крути, а вопросов у Мирославы теперь снова стало больше, чем ответов. Да, она отследила связь Разумовского с Чернокаменском. Да, теперь она почти уверена, что именно загадочный и непостижимый Август Берг спроектировал Свечную башню. Но она так и не нашла того, ради чего, собственно, и приехала в Чернокаменск. Она не нашла записи Берга. Отчего-то Мирослава была уверенна, что истоки того, что творится в Горисветово сейчас, нужно искать в далеком прошлом. У нее не получилось собрать информацию про Агнию Горисветову и почти ничего не вышло с Бергом. Можно ли считать это провалом операции? Мирослава не была склонна драматизировать ситуацию, поэтому решила, что в ее расследовании произошла всего лишь досадная заминка. Директор архива, который к концу четвертого часа изысканий стал-таки просто Иваном, обещал держать Мирославу в курсе, а в качестве утешительного приза подарил ей стильно и дорого оформленный альбом, посвященный истории и достопримечательностям Чернокаменска. Помимо текста в альбоме имелась масса фотографий, начиная архивными черно-белыми и заканчивая яркими современными. В альбоме были так же зарисовки и наброски Августа Берга, целая глава была посвящена его биографии. Теперь ей точно будет чем занять себя долгими бессонными ночами. Главное, чтобы очередной приступ сомнамбулизма снова не загнал ее к подножью последнего детища великого архитектора.
С Иваном, который уже точно не был Марковичем, Мирослава прощалась почти так же тепло, как и с Эммой Львовной. Она уже была в коридоре архива, когда вспомнила о еще одном нерешенном деле. Задержись она перед дверью директорского кабинета чуть дольше, непременно услышала бы, как Иван, который уже не Маркович, коротко и по-деловому сказал в трубку:
– Все, она уехала. Нет, все, как мы договаривались.
Подаренный альбом навел Мирославу еще на одну мысль. Она ведь собиралась пообщаться с Исааком Моисеевичем по поводу сделанных тринадцать лет назад фотографий! Адрес преподавателя у нее имелся, надежда на то, что этот день закончится так же хорошо, как и начался, жила и крепчала. Поэтому, сверившись с навигатором и купив в магазине коробку конфет, Мирослава решила нанести еще один визит.
И ей снова повезло! Исаак Моисеевич оказался дома. Он был в здравом уме и крепкой памяти, почти не изменился за минувшие годы и обрадовался Мирославе как родной. Ей даже не пришлось объяснять, кто она такая, Исаак Моисеевич признал ее почти сразу. Наверное, к любви к фотографии в довесок шла еще и фотографическая память.
Они расположились на просторной кухне. Мирослава пристроилась за массивным дубовым столом, а Исаак Моисеевич взялся варить кофе. После посиделок в архиве кофе Мирославе больше не хотелось, но обидеть хозяина отказом она не решилась.
– Слышал, Всеволод снова взялся возрождать Горисветово из пепла, – сказал Исаак Моисеевич, выставляя на стол изящные фарфоровые чашки. – Он и меня приглашал, но я был вынужден отказаться. Годы уже не те, зрение не то, диагнозов добавилось. – Он усмехнулся, сел напротив Мирославы. – Я все еще даю уроки музыки, но исключительно частным порядком. Меня Горисветово отпустило.
Это прозвучало так странно, что Мирослава удивленно вскинула брови. Она никогда на рассматривала свое возвращение в усадьбу как попытку закрыть некий гештальт, но если вдуматься…
– А кого не отпустило? – спросила она осторожно.
– Всеволода. Казалось бы, после тех трагических событий невозможно возродить былое. Особенно, если вопрос касается детей. – Он глянул на Мирославу сквозь толстые стекла очков и чем-то неуловимо напомнил ей дядю Митю. – Я считаю, что это место… – Исаак Моисеевич на мгновение задумался, а потом продолжил: – Вы не сочтете меня старым маразматиком, если я скажу, что Горисветово – место с темной аурой?
– Не сочту. – У нее даже были подтверждения его словам, но рассказывать о своих ночных прогулках к Свечной башне она не станет.
– Это хорошо. – Исаак Моисеевич удовлетворенно кивнул. – Я музыкант, а музыканты – люди тонко чувствующие. Скажу больше, сверх чувствующие. Все эти флюиды и вибрации мироздания… В некоторых местах они сильнее и жестче.
– В Горисветово.
– Да. Амалия Ивановна, ваша наставница, это тоже чувствовала. Наверное, она почувствовала это даже раньше меня. Да, наверняка раньше. – Он вздохнул. Во вздохе его не было грусти – лишь тихое принятие утраты, которую ничем не восполнить. – Она даже хотела отказаться от места. Если бы не вы, она бы отказалась, я почти уверен в этом.
– Если бы не я?..
– Вы были очень талантливы. Амалия считала вас гениальной. Ей хотелось быть причастной к зарождению чего-то прекрасного, хотелось постоять у колыбели. Если вы понимаете, о чем я.
Мирослава кивнула. Она понимала. А еще она боялась, что Исаак Моисеевич спросит, что же стало с ее удивительным даром. Он спросит, а она не найдется, что ответить, потому что дар у нее отняли тринадцать лет назад вместе с жизнью. Жизнь потом вернули, а вот дар вернуть позабыли, и в том месте, где раньше жила нетерпеливая радость, сейчас поселилась черная тоска.
– А я стоял у своей собственной колыбели. – Исаак Моисеевич улыбнулся. – Все-таки Всеволод умел находить самородки. Наверное, это умение было его уникальным даром.
– Был мальчик… Ваш ученик… – Мирослава начала издалека.
– Мальчик? – Исаак Моисеевич бросил на нее удивленный взгляд. – Вы об Артеме Морозове?
Вот она снова ступила на зыбкую почву неведения. Она пыталась воскресить собственные уснувшие воспоминания благодаря чужой памяти. Это было странное чувство, словно она читала книгу о себе, написанную кем-то другим.
– Да, я об Артеме. – Мирослава отхлебнула кофе, совершенно не почувствовав его вкуса. – Он был талантливым?
– Он был очень талантливым! Я не знаю, какими мерками мерить такой талант. Наверное, такими же, какими Амалия мерила ваш. Молодой человек, который не просто играл музыку, а жил в этой музыке. У него были такие перспективы… – Исаак Моисеевич на мгновение закрыл глаза. – Я планировал отвезти его сначала в Пермь, а потом, вероятно, и в Москву. Понимаете, моих педагогических навыков хватало лишь на то, чтобы постоять у колыбели, слегка качнуть эту колыбель в нужную сторону, но развивать его должен был кто-то куда более значимый, чем я. Если бы не эта трагедия… – Он снова прикрыл глаза, будто не хотел ни вспоминать, ни рассказывать, но все же продолжил: – Темное место, Мирослава. Я уверен, что виной всему то место. Оно должно было взращивать ваш гений, а вместо этого оно его убило. Тем летом погибли не только дети, тем летом погибли надежды выживших. Я ведь прав? – На Мирославу он посмотрел ясным и строгим взглядом, словно бы она сдавала ему экзамен. Один из самых важных экзаменов в своей жизни.
– Да, – сказала она коротко. – Я больше не пишу картины.
– Вы не пишете картины, а Артём больше не играет на скрипке. Но вы все равно добились многого в этой жизни. Вы оба.
Мирослава не знала. В себе она была уверена, но что она могла сказать о мальчишке, которого даже не могла вспомнить?
– Добились, я знаю. В этом вы тоже с ним похожи.
– А в чем еще? – Она подалась вперед. – В чем еще мы были похожи с Артемом Морозовым? Исаак Моисеевич, мне важно знать!
– Почему?
– Потому что я ничего не помню.
Он посмотрел на нее долгим, полным раздумий взглядом, а потом, ни говоря ни слова, вышел из кухни. Мирослава расстроилась и растерялась. Она оказалась не готова к тому, что самый главный ее вопрос останется без ответа. Будто бы из книги ее жизни вырвали страницы на самом интересном месте. Вырвали и сожгли, а пепел развеяли со смотровой площадки Свечной башни. Прямо над Горисветово развеяли. Но судьба в лице Исаака Моисеевичи вдруг вернула ей недостающие страницы. Одну единственную страницу. Точнее листок бумаги.
– А теперь узнаете?
На стол перед ней лег карандашный рисунок. Очень точный, очень графичный, очень знакомый… Это был ее рисунок. С него на Мирославу смотрел улыбающийся вихрастый перень, светлоглазый, тонкокостный, уже не ребенок, но еще и не взрослый. Она уловила ту самую тонкую грань, когда детство встречается с юностью. Она уловила ту нежность, почти страсть, с которой тонкие пальцы сжимают гриф скрипки. И нездешний туман во взгляде она тоже передала с убийственной точностью. Да, она была талантлива. Когда-то давным-давно…
И в душе колыхнулось что-то такое… непривычное, а из-под запертой двери, ведущей в каморку с ментальным хламом, хлынул чистый белый свет…
– …Мира, мне уже надоело! – У него звонкий, но уже ломающийся голос и широкая улыбка, говорящая о том, что ему не надоело. Нисколечко не надоело! Просто хочется с ней поговорить.
А ей хочется, чтобы он играл. Вот эту прекрасную сонату, название которой она уже забыла, но мелодию не забудет никогда.
– И мне тоже надоело, Мира! – В плечо толкают не зло, но ощутимо. – Давайте бегать, пацаны!
Лёха всегда называет их вот так «пацанами», не делает скидок на то, что Мирослава девочка.
– Потом, Лёха! – Она дергает плечом, сбрасывая его лапу. Тоже не зло, но ощутимо. Ей хочется дописать этот портрет и хочется, чтобы Тёмка доиграл эту свою сонату. Бегать ей тоже хочется, но потом, когда спадет наконец этот невыносимый зной.
– Когда – потом? – Лёха не сдается, он вообще по натуре победитель. Не то что они с Темкой.
– Вечером! – отвечает за нее Тёмка. – Мы будем бегать вечером, Лёха!
– Вечером у нас прятки! – Вечером у них прятки, а в Лехином голосе – нетерпение. – Прятки в Свечной башне! Вы что, забыли, пацаны!
Они не забыли. Они хотят в башню, но не хотят играть в эти дурацкие прятки, которые придумал Лёха. Или не Лёха? Или за Лёху уже все придумали?..
Эти мысли уже ее, взрослой Мирославы, способной не только слушать и видеть, но и анализировать. Откуда вообще взялась эта идея с прятками?! Кто вложил ее в Лехину голову?
– Завтра! – Тёмка бережно откладывает скрипку в сторону, ласково гладит кончиками пальцев ее полированную поверхность, а Мирославе хочется, чтобы точно так же он погладил ее по щеке. Это незнакомое и щекотное чувство. Это то, из чего могло бы родиться нечто большее, будь у них чуть больше времени, будь у них выбор…