Кажется, его приезд остался незамеченным. Август расплатился с извозчиком и, сунув под мышку потрепанный дорожный саквояж, пошагал по подъездной дорожке. С его предыдущего визита прошло чуть меньше года, но взгляд то и дело подмечал случившиеся в усадьбе перемены. Надо сказать, перемены эти были не к лучшему. Чувствовалось какое-то общее уныние и запустение. Начать с того, что никто не охранял ворота. Они даже не были закрыты. Тяжелые створки раскачивал туда-сюда ветер, и несмазанные петли пронзительно скрипели. Парк тоже выглядел заброшенным. Кусты давно не стрижены, трава не кошена, на некогда роскошных клумбах буйствовали сорняки.
Август прошел мимо фонтана, который прошлым летом работал вполне исправно, а нынче белая мраморная чаша покрылась паутиной трещин, а на дне ее лежали прошлогодние листья. Но больше всего его смущала тишина. В месте, где живут дети – много детей! – не должно быть такой гнетущей, такой напряженной тишины.
Он уже начал подумывать, что усадьба необитаема, когда в одном из окон первого этажа увидел худенький, очевидно детский силуэт. Кто-то следил за ним, слегка отодвинув в сторону занавеску.
Здесь, вблизи дома, присутствие людей сделалось чуть более заметным. На скамейке у оранжереи лежала кем-то забытая книга. Листы ее пожелтели и сморщились, из чего Август сделал вывод, что книга лежит так уже довольно давно. Через раскрытую дверь оранжереи были видны оставленные на дорожке садовые инструменты: воткнутая в землю лопата, грабли и ржавая лейка. Растения в оранжерее были почти такими же неухоженными, как и снаружи, но инструменты давали надежду на то, что оранжереей кто-то занимается. Тут же поблизости стоял мольберт. Его деревянные ножки утопали в густой траве. Август подошел к мольберту, посмотрел на то, что воодушевило невидимого художника. Взгляд уперся в глухую стену конюшни. Из конюшни тоже не доносилось ни привычных звуков, ни привычных запахов. Очевидно, это здание пустовало.
Август в раздумьях постоял перед мольбертом, зачем-то заглянул в оранжерею, проверил, есть ли вода в лейке. Вода была на самом донышке, мутная и тронутая зеленцой. На некогда белой дорожке тоже виднелся зеленый налет то ли плесени, то ли мха. Пахло сыростью и запустением. Словно бы он зашел не в оранжерею, а в склеп.
От возникшей вдруг ассоциации Августа прошиб холодный пот. Из оранжереи он почти выбежал. И тут же нос к носу столкнулся с Тихоном. Старик мазнул по нему равнодушным, лишенным узнавания взглядом и прошел мимо. Двигался он мелкими шажками, смешно и неуклюже размахивая длинными руками. Август хотел было его окликнуть, но тут же вспомнил, что старик глухой. Значит, придется являться пред ясные очи Агнии без доклада, по-простому.
Агнию он нашел там, где и рассчитывал найти – в кабинете. Она сидела за огромным письменным столом, углубившись в чтение каких-то бумаг. Кабинет казался единственной по-настоящему жилой комнатой в этом полном уныния доме. Август заприметил даже букет каких-то неведомых цветов в хрустальной вазе. От цветов шел тяжелый горьковато-ладанный аромат, от которого у Августа тут же разболелась голова.
Сама же Агния была чудо как хороша! Прав был Свирид Петрович, когда заверял Августа в ее исключительном здравии. От недавней болезни не осталось и следа. Нет, пожалуй, о ней напоминала бледность. Но бледность эту запросто можно было списать на дань моде. И лихорадочный румянец мог быть вовсе не лихорадочным, а наведенным искусственно. И губы, слишком яркие, слишком сочные, на общем бледном фоне казались алыми, словно бы перепачканными в ягодном соке. Или крови…
Август отшатнулся в тот самый момент, как Агния подняла на него взгляд. Вот что не изменилось – ее глаза! Черные, как уголья, равнодушные. Если бы у албасты была сестра, Август бы поклялся, что это Агния. Дело за малым – за сплетающимися в живые косы волосами и саблезубой улыбке.
– Мастер Берг! – Агния улыбнулась. Зубы у нее оказались самые обычные – мелкие и белые. И уложенные в небрежную домашнюю прическу темные волосы не стремились ни к каким пугающим метаморфозам. – Я не слышала, как вы вошли! Чем обязана?
Она продолжала улыбаться Августу, но взгляд ее оставался настороженно-холодным.
– Да вот… – Он решил, что не станет стоять на пороге, как ничтожный проситель, поэтому вошел в кабинет и, не дожидаясь приглашения, уселся на неудобный стул с высокой резной спинкой. – Захотелось проведать своего протеже.
– Которого из них? – Черные глаза Агнии сузились, превратились в щели. Губы искривила недобрая улыбка. – Мне думалось, что все здешние дети – мои, а не ваши протеже, мастер Берг.
– Один все ж таки мой. – Август покачал головой. – Я говорю про Леонида. Леонида Ступина. Во время работы над башней мы сблизились с этим юношей.
– Сблизились настолько, что вы решили проведать его лишь спустя год?
– Мы вели переписку.
Это было вранье, но вряд ли Агния знает абсолютно все о жизни своих воспитанников.
– Если вы вели переписку, мастер Берг, то должны были знать, что Леонид покинул стены приюта. – Она смотрела на него одновременно снисходительно и насторожено.
– Когда? – Сердце екнуло и болезненно сжалось.
– Недавно, меньше месяца назад. Леонид отправился в Санкт-Петербург. Он мечтал и дальше учиться архитектуре, совершенствовать знания, полученные от вас. – В голосе Агнии звучала неприкрытая насмешка. – Вы не знали?
– Я знал, что Леонид собирается поступать в Институт гражданских инженеров. – Август кивнул. – Но, помимо этого, я знаю, что он не уехал бы из Горисветово, не попрощавшись со мной.
– А как он должен был с вами прощаться? – Агния больше не улыбалась, взгляд ее сделался цепким и злым. – Разве вы ответили хоть на одно из его писем? Разве подбодрили его, если не делом, то хотя бы добрым словом?
Она все знала. Знала, что мальчик ему писал. Знала, что письма его так и остались без ответа. Узнать это она могла лишь от самого Леонида. Значило ли это, что к ней Леонид был ближе, чем к нему? Август задумался. Это могло значить все что угодно. В конце концов, мальчик мог обидеться и потерять надежду. А к кому бежит обиженный ребенок? К матери! Или к той, кого хочет считать своей матерью. Тон последнего письма очень ясно об этом говорил. Не найдя понимания у учителя, Леонид попытался найти утешение у той, к которой испытывал искреннюю признательность.
– Каюсь, Агния Витольдовна! – Он опустил голову, потер глаза жестом смертельно уставшего человека. – Я виноват перед этим юношей.
– В чем же, Август Адамович? – Она подалась вперед. Сейчас лицо ее выражало искреннее удивление.
– Что вы знаете о пороках? – спросил он едва слышно.
О пороках эта женщина знала куда больше, чем он сам, но вопрос ее заинтриговал. Вопрос или его раскаяние? Август уже достаточно пожил на этом свете, чтобы понимать, что с ничтожного, маленького человечка спрос куда меньший, чем с человека сильного и решительного. На людские пороки и слабости общество привыкло смотреть сквозь пальцы. Так уж повелось.
– О каких пороках вы ведете речь?
– О своих. Исключительно о своих собственных. – Он горестно вздохнул. – Я ничтожный пьянчужка, Агния Витольдовна. Глупо отрицать очевидное. У меня есть единственный верный друг. Это зеленый змий.
Ах, знала бы она, какие на самом деле у него водятся знакомцы! Но сейчас не об том нужно думать. Сейчас нужно сделать все возможное, чтобы она поверила в его никчемность, чтобы успокоилась и перестала видеть в нем врага.
– Все мы не без греха. – Агния кивнула, как ему показалось, одобрительно, поправила прическу, приготовилась слушать дальше.
– Я не дал себе труда прочесть эти письма. – Август снова вздохнул, сцепил пальцы на животе, нервно задергал ногой. – Хуже того, я растапливал ими печь.
Агния заинтересованно приподняла бровь.
– Я прочел лишь самое последнее письмо, то самое, в котором Леонид сообщал мне о своем намерении отправиться в Санкт-Петербург.
– Почему прочли?
– Кончился самогон, – сказал Август просто. – Самогон кончился, а мозг прояснился в достаточной мере для того, чтобы я прочел письмо перед тем, как бросить его в огонь.
– И что вы почувствовали, мастер Берг?
– Стыд. – Он почти и не соврал. Стыд было одним из множества чувств, что вызвало в нем послание Леонида. – Стыд, а еще острое желание попрощаться с мальчиком, исправить хоть что-нибудь. И вот я здесь.
– Вы опоздали. – Агния встала из-за стола, выбрала из букета огненно-алый цветок, понюхала, потом воткнула себе в волосы. – Я сделала для него то, что не сделали вы. Поверьте, Август Адамович, Леонид счастлив. Он получил то, к чему стремился.
– Но я, я несчастен! – сказал Август порывисто. – Агния Витольдовна, Христом богом молю, дайте мне возможность исправить свою ошибку!
– Каким образом? – спросила она, оборачиваясь через плечо. Во взгляде ее черных глаз Августу примерещились языки пламени.
– Я не прошу многого, дайте мне его адрес. Я напишу ему письмо. Покаюсь, попрошу прощения.
– И станете дальше гробить свою жизнь? – Она усмехнулась. – Я же вижу вас насквозь, мастер Берг! Все порывы вашей ничтожной душонки!
Август напрягся, сжал кулаки, сдерживая и скрывая нервную дрожь в пальцах. Эта женщина и в самом деле способна на многое. Раскусить его безыскусную хитрость она сможет запросто.
– Вы никчемный, никому не нужный человечек, – продолжала Агния. – Вы не нужны даже самому себе. Так зачем вам мальчик? Что вы можете ему предложить, кроме этого своего внезапного раскаяния?
– Деньги, – сказал он и украдкой вытер выступившую на лбу испарину. – Для учебы и жизни в столице нужны средства. У меня они есть.