Он попытался встать, но ему не позволили, толкнули обратно на землю. И почти сразу же последовал удар. Самый настоящий, беспощадно-жестокий – под дых.
Артём ткнулся лицом в землю, скорчился от боли. Когда боль только-только начала отступать, его ударили снова. Второй удар был еще сильнее, еще больнее. Артём закричал. Сквозь кровавую пелену к нему прорывалось кокетливое хихиканье Галки и яростное шипение, в котором он не сразу признал голос Славика.
– Ну готовься, скрипач! Сам нарвался!
Артём был готов к боли, он даже попробовал сгруппироваться. Но удар каблуком тяжелого берца пришелся не в живот, а по руке. Сначала по одной… Потом по другой… Сначала один раз… Потом другой…
Он не чувствовал боли – вместо нее он слышал хруст, словно бы ломались сухие ветки. Одна за другой… Раз за разом… А тяжелый ботинок продолжал подыматься и опускаться, кроша его кости. А хруст пытался заглушить полный ярости и сумасшествия вопль.
– Вот тебе, скрипач! Вот тебе и мелкая, и скрипка! Получай!
Боль прокралась в тот самый момент, когда от Артёма начало ускользать сознаний. В тот самый момент, когда его подхватили с двух сторон под мышки и поволокли, а потом швырнули, истерзанного и изломанного, не на землю, а в костер. Ладонями в костер…
Та боль на мгновение выдернула его из небытия, включила на максимум все инстинкты.
– …Славик, кажется, мы это… снова перестарались.
Блеющий голос Седого заглушал истошный визг Галки. Кажется, Галка тоже считала, что они перестарались. И только Славик Горисветов был уверен, что все сделал правильно.
Боль рвала в клочья теперь не только раздробленные кости, но и обожженную кожу. К едкому запаху Галкиных духов добавился тошнотворный запах горелой плоти, его плоти, а в мозг словно острым буравчиком вкручивалось яростное шипение:
– Если откроешь пасть, следующей будет она. Уяснил? Отвечай!
Артём ничего не ответил. Не потому, что не захотел, а потому, что наконец-то потерял сознание…
А дальше было то, что тогда еще Артем, а очень скоро Фрост прокручивал в памяти раз за разом. Его нашли, отвезли в больницу. Он спрашивал про Мирославу. Ему сказали, что с ней все в порядке. Настолько в порядке, что она так никого и не позвала на помощь, позволила ему гореть заживо, позволила его планам и будущему разбиться вдребезги. Она была настолько в порядке, что ни разу не навестила его в больнице. Она была настолько в порядке, что спустя десяток лет начала встречаться с его злейшим врагом. А он-то наивный дурак считал, что враг у них общий…
Огонь двигался быстро, но Мирославе все равно казалось, что медленно. Словно зачарованная, она наблюдала за тем, как сине-белая светящаяся лента, извиваясь, ползет по полу, на пути сжирая лужицы бензина, вбирая их в себя, делаясь все сильнее, все опаснее. Следующей станет она – Мирослава. Огненная лента сначала лизнет толстую подошву ее кроссовок. Кроссовки ей не понравятся, и она перекинется на джинсы, скользнет вверх, к выпроставшейся из-за пояса футболке, к открытой и беззащитной коже.
Это был такой чистый, такой кристальный ужас, что Мирослава закричала, задергалась на своей металлической привязи, словно могла хоть что-то с ней сделать. Не могла! И в этом был весь ужас происходящего – вот в этой обреченности и беспомощности. Она будет умирать, сидя на привязи, на радость ненавистному Славику, на глазах у Фроста…
Фрост не стал ждать. Он двигался быстрее огненной ленты. Или одновременно с ней. Затянутыми в перчатки руками он сбивал пламя с ее кроссовок и штанин. Боли Мирослава не чувствовала. Может быть, боли еще не было, а может, шок притупил чувства. Сейчас она чувствовала только одно – грубые и резкие прикосновения затянутых в перчатки рук. Видела, как сморщивается и корёжится от жара черная кожа. Надолго не хватит ни перчаток, ни Фроста, ни ее…
– Уходи! – закричала она. – Уходи, Тёмочка!
– Мы это уже проходили, Мира! – В его голосе была отчаянная злость. Смахнув с ее колена язык пламени, он принялся с остервенением дергать цепь наручников. – Где ключ?! – крикнул, обернувшись через плечо. – Дай мне ключ!
Славик стоял у ограждения, в его широко открытых глазах плясали языки пламени. А в клетке плясало и визжало само пламя…
– Ключ! – Рявкнул Фрост.
Славик улыбнулся, медленным, каким-то сонным движением пошарил в кармане джинсовки, достал связку. Во взгляде Фроста мелькнуло облегчение. А потом ключи полетели вниз… Вместе с Мирославиной надеждой на спасение.
– Я же сказал, мелкая, что ты принадлежишь только мне.
Мирослава дернулась, больно ударилась затылком о прутья ограждения. Фрост с остервенением сбивал подкрадывающийся к ней огонь. Пустая и бесполезная затея…
– Нужно уходить! – Свободной рукой она поймала его за ворот футболки, притянула к себе, заглянула в глаза. – Уходи, Тёмочка! Дальше я сама!
– Дура! – Он поцеловал ее быстрым, отчаянно-злым поцелуем. – Не отвлекай меня…
– …Парень, в сторону! – вдруг послышался над их головами зычный и до боли знакомый голос. – Отойди от нее!
Сражаясь сначала со Славиком, а потом с огнем, они не заметили, как на смотровую площадку поднялся дядя Митя. Он стоял, широко расставив ноги, в очках его отражались языки пламени, а в руке он сжимал пистолет…
– Дядя Митя! – Мирослава дернулась, отказываясь верить уведенному, не понимая, почему Фрост пытается закрыть ее своим телом. От дяди Мити закрыть!
– Я сказал, отойди от нее! – рявкнул дядя Митя, дуло пистолета дернулось в сторону Фроста, а потом уставилось на Мирославу. – Не делай глупостей, парень! У нас мало времени!
Давным-давно Мирослава научилась жить не только головой, но и инстинктами. Модные психологи и умные психиатры упорно загоняли их в кладовку с ментальным хламом, но в самый ответственный момент они все равно вырывались на волю. Вырвались и сейчас. В тот самый момент, как лодыжку ужалило уже настоящей, а не мнимой болью, она сделала две вещи сразу: с силой оттолкнула от себя Фроста и сама дернулась в сторону, натягивая цепь наручника.
– Отвернись, девочка! – Голос дяди Мити прозвучал почти одновременно с выстрелом.
В ушах у Мирославы зазвенело, рука в наручнике дернулась, а потом натяжение исчезло. Браслет на запястье остался, но сама она была свободна. Дядя Митя прострелил звенья наручников. В тот же самый момент Мирослава зашипела от боли. Огонь с яростью голодной собаки вгрызался в голень. Дядя Митя навел дуло пистолета на Фроста, снова рявкнул:
– Чего стоишь? Гаси огонь!
Сам он уже шагнул к клетке с мечущимся в ней живым пламенем, на мгновение замер, прицеливаясь, выстрелил, ударом ноги сбил замок и отскочил в сторону в тот самый момент, когда пламя, или человек, который стал пламенем, с диким воем вырвался на волю.
– Что за черт?.. – Славик выглядел так, словно только что проснулся. Он переводил полный удивления взгляд с Мирославы и отчаянно сражающегося с огнем Фроста, на дядю Митю. – Мужик, ты кто такой?
Дядя Митя ничего не ответил, из-за плеча Фроста Мирослава видела, как он медленно поднимает пистолет, целясь Славику прямо в лоб.
– Нет! – закричала она, пытаясь встать на ноги. – Дядя Митя, не надо!
Он обернулся, посмотрел на нее с жалостью, улыбнулся. Его рука с зажатым пистолетом так же медленно начала опускаться.
Остальное произошло за доли секунды. Живое, орущее пламя шаровой молнией прокатилось мимо него, опалив жаром, заставив отшатнуться в сторону, а потом с яростью врезалось в грудь Славика. Славик покачнулся, на мгновение замер с широко открытым ртом, а потом сорвался вниз вместе с цепляющимся за него визжащим пламенем. Мирослава вскочила на ноги, перегнулась через ограждение. Там внизу бились в агонии два горящих и корчащихся тела. Ей не было жаль ни одного из них. Кажется, она вообще перестала чувствовать…
– Вниз! – Кто-то грубо дернул ее за плечо. – Оба! Быстро!
Это был дядя Митя. Только не тот, похожий на сельского интеллигента добряк, которого она знала с самого детства, а какой-то другой, совершенно незнакомый ей человек. На его покрытой сизой щетиной щеке виднелся кровавый ожог – след от превратившегося в белое пламя Валика. Его движения были по-звериному быстрыми и резкими. В руке он по-прежнему сжимал пистолет. И Фрост по-прежнему пытался заслонить от него Мирославу. А огонь, у которого отняли добычу, рычал и бесновался, вырастал, превращаясь в ослепительную стену. Пока еще в этой стене были прорехи, но как быстро они исчезнут?
Мирослава не стала дожидаться, ухватив Фроста за рукав, она потянула его к люку. В люк он спрыгнул первый, подхватил Мирославу. На мгновение ей показалось, что он собирается люк задраить, оставить дядю Митю там, в эпицентре бушующего пламени. Показалось. Фрост мотнул головой, словно стряхивая морок, крепко взял ее за руку, сказал:
– Я первый, ты за мной.
Она не стала спорить. Она лишь обернулась, убеждаясь, что дядя Митя успел спрыгнуть в люк, что с ним все в порядке. На что-либо другое у них не осталось ни сил, ни времени. Нужно было спешить. Нужно было покинуть башню до того, как она превратится в гигантскую полыхающую свечу. До того, как сами они задохнутся в клубах едкого дыма.
Они вырвались из башни, тяжело и часто дыша, кашляя и хватая ртами прохладный ночной воздух. Вырвались и упали на влажную от росы траву. Мирославе казалось, что она может лежать так целую вечность. Лежать, раскинув в стороны руки, глядя в черное, непроглядное небо, приучая сознание к тому, что жизнь снова налаживается. По крайней мере, у нее.
Эта мысль была похожа на щелчок кнута, заставивший ее вскочить на ноги и, пошатываясь, утирая слезящиеся глаза, направиться в обход башни. Дядя Митя уже был там, а Фрост держался рядом, всегда между ней и дядей Митей. Это было странно. Почти так же странно, как пистолет в дяди Митиной руке. Почти так же странно, как все то, что случилось с ними всего пару минут назад.
Мирославу не покидало ощущение дежавю. Прошлой ночью она уже стояла вот так над распластанным у подножья башни мертвым телом. Этой ночью тел было уже два. Два обугленных, изуродованных до неузнаваемости тела. Только в прошлый раз Мирославе было больно и жалко до слез, а теперь она не чувствовала ничего.