На плечи успокаивающей тяжестью легла косуха. Мирослава и не заметила, что клацает зубами то ли от холода, то ли от пережитого шока. Где-то над их головами бушевало пламя, вниз мириадами светлячков летели искры.
– Отойдите в сторону, – устало велел дядя Митя.
– Вы тоже отойдите! – Фрост оттолкнул Мирославу к себе за спину, заступил ему дорогу.
Это было странно. Почти так же странно, как то, что случилось на смотровой площадке. Мирослава попыталась вмешаться, попыталась сама встать между этими двумя. Она любила каждого из них. Любила и пыталась защитить, хотя пока до конца не понимала, от чего.
– Пистолет у меня, парень. – Дядя Митя невесело усмехнулся. – Ты рискуешь.
Сам он стоял на месте, рука с зажатым в ней пистолетом висела вдоль туловища. В позе его Мирославе не виделось никакой угрозы. Впрочем, о чем она? В дяде Мите не было и не может быть никакой угрозы! По крайней мере, для нее.
– Что происходит? – спросила она ставшим вдруг сиплым голосом. – Что, черт возьми, с вами происходит?!
Она переводила недоуменный взгляд с одного на другого.
– Я объясню, Мира. – Дядя Митя ободряюще ей улыбнулся. – Наверное, давно следовало…
– Вы уж будьте так любезны, гражданин Елагин! – Послышался из темноты голос старшего следователя Самохина. – Только пистолетик бросьте на землю. От греха подальше.
Он вышел в круг призрачного мерцающего света – расхристанный, с растрепанными волосами. В его руке тоже был пистолет, дуло которого было направлено прямо дяде Мите в живот.
– Вы как? – Самохин бросил быстрый взгляд на Фроста.
– Мы нормально, – буркнул тот. – Вы почти успели, товарищ следователь. Но вот вам еще два трупа. Получите и распишитесь! – В голосе его слышались злость пополам с облегчением.
– Ствол на землю, Елагин! – Дуло пистолета угрожающе дернулось. Мирослава тоже дернулась в попытке защитить дядю Митю от свихнувшегося следователя Самохина.
Ей не позволили, Фрост обхватил ее сзади за талию, прижал к себе, не давая возможности даже вдохнуть полной грудью, не то что сделать шаг.
– Пусти! – заорала она, отбиваясь, пытаясь разжать его руки. Его покрытые белесыми рубцами руки…
Наверное, Фрост снял перчатки. Какой толк в обгоревших, покрывшихся угольной коркой перчатках? Что они могут защитить?..
Мирослава перестала вырываться, накрыла горячие руки Фроста своими ледяными ладонями. Он дернулся, словно она сделала ему больно, но пальцы не разжал. Значит, шрамы… На каждом пальце… До самых запястий и, наверное, выше…
– Все хорошо, девочка! – Дядя Митя смотрел только на нее, разговаривал только с ней. И пистолет он бросил к ее ногам, а не к ногам Самохина. Бросил пистолет, поднял в верх руки, сказал с усмешкой: – Все, гражданин начальник, дело сделано! Выходит, мы с тобой оба успели.
С неожиданной ловкостью Самохин подхватил с земли пистолет, проверил предохранитель, сунул за пояс джинсов, велел:
– Спиной ко мне!
Дядя Митя послушно повернулся, каким-то неизбежно-привычным жестом сложил руки за спиной. У Мирославы сбилось дыхание.
– Что происходит? – прохрипела она. – Дядя Митя, хоть ты мне скажи?!
– Все хорошо, Мира, – повторил он, оборачиваясь на нее через плечо. За толстыми стеклами очков уже привычно не было видно его глаз. – Он все делает правильно.
– Да уж… – проворчал Самохин, вытаскивая из джинсов кожаный ремень. – Теперь-то уж точно все будет хорошо. Как это я наручники забыл, а? – Он ловко обмотал ремень вокруг запястий дяди Мити, натянул, проверил надежность пут, удовлетворенно хмыкнул. – Вот ты и попался, выродок! Мирослава, где у вас тут кладовка понадежнее? – Он глянул на нее и безнадежно махнул рукой. – Артем, лучше ты. Куда сгрузить эту гниду до утра?
Мирослава дернулась, в голове затрещало, а потом ярко вспыхнуло, разом освещая и внешний, и внутренний мир.
– Отпусти меня, Фрост, – сказала она жестким, с металлическим скрежетом голосом. – А вы отпустите его! – Полный ненависти взгляд она вперила в Самохина. – Вы не имеете права! Дядя Митя, я найду адвоката! Он вмиг разберется с этим идиотом!
Она ненавидела и угрожала. Так ей было легче справиться с происходящим. Если не понять, то хотя бы справиться…
– Не надо, Мира, – сказал дядя Митя ласково. – Не надо адвоката. Он все делает правильно.
– Правильно?! – Она так удивилась, что перестала вырываться из крепких объятий Фроста. – Почему правильно?! Что ты такое говоришь?!
– Потому что он и есть Горисветовский душитель. Или, если вам будет угодно, Свечной человек, – сказал Самохин.
– Что?.. – Если бы у Мирославы была возможность двигаться, она бы непременно попятилась от этого сумасшедшего, которому по какому-то чудовищному недоразумению разрешили работать следователем. – Что за чушь вы несете?! Это дядя Митя! Он спас мне жизнь, если вы не знали!
– Спас… – Самохин смотрел на нее с жалостью. – Все так, Мирослава. Но сначала он тебя убил.
– Бред… – Она уперлась затылком в плечо Фросту, в каменное, равнодушное плечо. – Дядя Митя, ну скажи ты им!
– Он прав, девочка. – Дядя Митя смотрел не на нее, а куда-то сквозь нее. Или это из-за бликующих стекол очков? – Это я тебя убил.
– Как?.. – Мозг отказывался верить, отказывался принимать эту страшную, навязанную ей реальность. А сердце точно знало, что дядя Митя хороший, что он единственный человек, который любил и защищал ее все эти годы.
– Руками, Мира. Я задушил тебя голыми руками. Прости меня, девочка…
– Я не понимаю. – Она переводила беспомощный взгляд с дяди Мити на Самохина. – Они угрожали тебе? Они заставили тебя так сказать, да? Вам нужно раскрыть это дело? Да, товарищ следователь? Любой ценой раскрыть?! Чтобы очередное звание и погоны?! А на простых людей вам плевать, да?! – Она сорвалась на яростный крик. – Руки убери! – Это уже Фросту. – Отпусти меня, я сказала!
Он разжал руки, а она не сразу поняла, что ее никто не держит. Ее собственные ладони по-прежнему лежали поверх его. Лежали, сжимали, наверное, делали ему больно…
– Все, – сказал Фрост, отступая на шаг, теперь уже сам высвобождаясь от ее хватки. – Все, Мира.
Потом. С Фростом она разберется потом. А сейчас ей нужно что-то решать, как-то защитить дядю Митю от этого упыря! И она защитила, как могла. Оттолкнув следователя Самохина, она обхватила дядю Митю руками за шею, заглянула в глаза, зашептала быстро-быстро:
– Это ведь не ты?! Это не можешь быть ты!
Он смотрел на нее сквозь стекла очков. Он смотрел, и теперь она могла видеть его взгляд. В этом взгляде не было ничего, кроме боли и сожаления. А потом он заговорил:
– Ну же… Ну, закрой глазки, маленькая. Хватит уже…
И Мирослава послушно закрыла глаза. Закрыла и тут же словно провалилась в кроличью нору…
…Она мчалась быстрее ветра, подстегиваемая страхом и чувством долга. Она должна найти кого-нибудь из взрослых до того, как с Артёмом случится что-нибудь страшное. Она должна успеть! Позади послышался полный боли и отчаяния крик. Мирослава узнала бы этот голос из тысячи. Нет, из миллиона других голосов. Этот голос и этот крик остановили ее сердце и сбили дыхание, словно она налетела на огромный невидимый кулак. Прямо животом налетела. Этот голос и этот крик сначала остановили ее, а потом заставили беспомощно вертеться волчком в поисках правильного решения.
Не было правильного решения! Что бы она ни сделала, Артёму будет больно. Ему уже больно! И это она причина его страданий. Она не сможет вернуться на ту чертову поляну. Потому что не сумеет ничем ему помочь. Потому что ей самой страшно до одури, до тошноты. Мысли крутились в голове с той же стремительностью, с которой крутилась сама Мирослава. Крутились, ранили, заставляли принять решение. Любое решение будет плохим. Она знала это наверняка. Это как из двух зол выбирать меньшее.
И Мирослава выбрала! Она приведет подмогу, а потом, когда Артём окажется в безопасности, всем-всем расскажет, какой урод Славик Горисветов!
Это было правильное решение. Это было меньшее зло. Вот только бежала она не в ту сторону! Ей нужно было вверх, по пологому склону оврага, а она мчалась вниз, к затону. Мчалась с такой скоростью, что не сумела сохранить равновесие, кубарем скатилась вниз, застряв в густом прибрежном ивняке. Может быть, она даже на какое-то время потеряла сознание, потому что, когда пришла в себя, к мерному журчанию воды примешивались какие-то звуки. Какие-то странные, чуждые этому месту звуки.
Мирослава выглянула из-за кустов. Сначала она увидела лишь одного человека. Он стоял по колено в воде, спиной к ней. Ей показалось, что он ловит рыбу. Ловит голыми руками, как медведь лапами. А рыба большая, можно сказать, огромная! Она трепыхается и вырывается! Она кричит и булькает… Вот только рыбы не умеют кричать…
Рыба перестала биться, затихла, а рыбак распрямился, обернулся и посмотрел прямо на Мирославу. Это не рыбак, это дядя Митя. И рыба – это никакая не рыба… Длинные волосы, клетчатая рубашка, синие джинсы… Это реставратор Разумовский. Теперь он совершенно неподвижный, потому что мертвый.
– Эй? – Дядя Митя улыбнулся какой-то досадливой улыбкой, помахал рукой. – Эй, иди-ка сюда, малышка!
Да, Мирослава была невысокого роста. Да, Славик считал ее мелкой и безмозглой! Но она была достаточно умной и достаточно сообразительной, чтобы понять, что происходит. И с собственным онемевшим телом она успела совладать достаточно быстро, рванула с места еще до того, как дядя Митя выбрался на берег.
Мирослава бежала и слышала свист ветра в ушах, а за спиной чужое тяжелое дыхание. Она была моложе и шустрее, она могла бы спастись, если бы не зацепилась за торчащий из земли корень, если бы не упала.
Он настиг ее в три длинных прыжка, упал на колени рядом, рывком перевернул на спину, спросил, задыхаясь:
– Что ты видела, малышка? Скажи мне, что ты видела?
Не важно, что она видела! И не важно, что бы она сказала – в глазах, прячущихся за бликующими стеклами очков, она уже видела свой смертный приговор. А за спиной человека, мягко сжимающего мозолистыми ладонями ее шею, она видела черную фигуру. Видела тонкие пальцы, по-паучьи ползущие по его плечу. Слышала сводящий с ума шепот в своей голове: «Кто не спрятался, тот мертв…» Она не спряталась. Она уже почти мертва. И по ее вине может умереть Артем. Сейчас, на самом пороге смерти, она видела, слыша