Она ничего не ответила, по ее толстым некрасивым щекам катились крупные слезы. Или это были не слезы, а дождевые капли?
Они тронулись с места быстро и слаженно. Хорошая из них получилась команда. Мирослава шла впереди, показывала дорогу. Следом брели Самохин с Лисапетой. Фрост с Василисой на руках замыкал шествие. Была надежда, что из оврага они успеют выбраться до дождя.
– И давайте-ка решим, что мы видели у затона, – вдруг заговорил Самохин.
– Ничего мы не видели, – сказала Мирослава, не оборачиваясь.
– Вы, товарищ следователь, геройски предотвратили очередное преступление, – вторил ей Фрост. – А мы с Мирославой просто болтались у вас под ногами.
– Так уж и геройски?.. – Хмыкнул Самохин. В голосе его было смущение. Какое-то время он молчал, сопел, тащил Лисапету, а потом снова заговорил: – Ну а что мы можем сказать, детишечки?! Что одна инфернальная тварь прибила другую инфернальную тварь прямо на глазах у сотрудника следственных органов? Так мне предлагаете записать в протоколе, да? Чтобы Хичкок и «Чужой против Хищника» в одном флаконе, да? Чтобы меня сразу вот вслед за ней на психиатрическую экспертизу? – Он покосился на механически перебирающую ногами Лисапету.
– Не будет никакой экспертизы, – заверил его Фрост. Ему все больше и больше нравился этот дядька. – Опишем все, как было, кроме Чужого против Хищника.
– Это хорошо. Молодцы! – В голосе Самохина послышалось облегчение. – Но ты, Мирослава… Сергеевна, расскажешь мне во всех подробностях, что за дневник там такой! Откуда дневник? Что в нем написано? Почему ты не удивилась ни Чужому, ни Хищнику? Ты ж не удивилась! И не спорь со мной!
– Я не удивилась. Я дам вам прочесть этот дневник. Если хотите.
– Еще как хочу! А еще я хочу знать, откуда он у тебя. Потому что, видишь ли, означенный дневник тринадцать лет назад был похищен у одного чернокаменского коллекционера. Там похищен, тут всплыл. Нет, я понимаю, что это не твоих рук дело, но жажду подробностей.
– Я тоже жажду подробностей, – сказала Мирослава очень тихо. – Я хочу все знать про… – она запнулась, а потом решительно продолжила: – Про дядю Митю!
– Сделаю, – пообещал Самохин. – Вот разберемся с этим всем и поговорим. А пока…
Его последние слова потонули в громовых раскатах, и тут же небеса разверзлись, обрушивая на их головы холодный сентябрьский ливень.
Из оврага они кое-как выбрались, спрятались от дождя под старой липой, но лишь затем, чтобы Самохин успел сделать несколько телефонных звонков. Наверное, благодаря этим звонкам в Горисветово их уже ждали. Щупленький, насквозь промокший полицейский стоял у калитки. Самохин тут же сдал ему Лисапету, а сам перехватил у Артёма Василису и порысил к дому. Перед домом, несмотря на глухую ночь и ливень, царила суета. Туда-сюда сновали люди в форме и в штатском. Разрывали темноту сполохами синего и красного полицейские мигалки. У крыльца стояла машина «Скорой помощи». К ней и бросился Самохин первым делом. Он передал девочку выпрыгнувшему из «Скорой» врачу, прокричал что-то тому на ухо, указал куда-то в темноту аллеи. Наверное, предупредил, что есть еще одна пострадавшая. Фрост смог расслышать только одно слово «огнестрел».
Про них с Мирославой словно бы забыли. А может, и забыли. Людям в усадьбе было не до того. Эксперты, поругиваясь и матерясь, натягивали тент над лежащими на земле обугленными телами, пытались сохранить в неприкосновенности место преступления. Пожар на башне уже погас. То ли сам погас, то ли загасили. Фросту было неинтересно разбираться. Он подошел к стоящей под дождем Мирославе, обнял за плечи, притянул к себе, шепнул в ухо:
– Мира, тебе нужно показаться врачу. У тебя ожоги.
Кажется, она его даже не услышала, она стояла спиной к Свечной башне, всматривалась в клубящуюся в парке тьму. Фрост тоже посмотрел.
Сначала он подумал, что это Василиса. Василиса или Мирослава. Не нынешняя, а маленькая. Девочка стояла на парковой дорожке. Худенькое тельце, ночная сорочка, длинные волосы. И сорочка, и волосы совершенно сухие, несмотря на проливной дождь. А вокруг девочки свечение, какое бывает в тумане вокруг зажженных фонарей.
– Это Лизонька, – сказала Мирослава, стирая капли дождя с лица. – Она уходит.
Девочка прощально махнула рукой. Мирослава помахала в ответ. Фрост тоже помахал. Что ни говори, а сходить с ума вдвоем веселее.
Подошел Самохин, тоже весь насквозь вымокший, злой и деловой одновременно.
– Как дела, детишечки? – спросил, глядя в ту же сторону, что и они. Вот только на парковой дорожке больше никого не было. Лизонька ушла навсегда.
– Мокнем, товарищ старший следователь, – буркнул Фрост. – Может мы детей и женщин того?.. Отпустим в тепло?
Мирослава глянула на него одновременно сердито и ласково. И как у нее так получалось?
– А и отпустим, – согласился Самохин, а потом сказал: – Мирослава, что с ногой?
Смотрел он на прожженную дыру в ее штанине. Смотрел внимательно, наверное, только сейчас увидел.
– Все нормально. – Мирослава дернула плечом. – Ожог поверхностный.
– Надо показаться врачу… Пока тут врачи, ты сходи, пусть помажут чем.
Наверное, Мирослава собиралась спорить и возражать, но не успела. По парковой аллее, разрезая фарами тьму и дождь, мчался здоровенный джип. Он остановился, едва не сбив с ног замешкавшегося эксперта, дверца со стороны водителя распахнулась, и под проливной дождь вывалился Горисветов старший. Вид у него был всклокоченный и безумный. Не осталось в нем ничего от того вальяжного и спокойного дядьки, каким он всегда представал перед окружающими. Старик! Напуганный, отчаявшийся, не готовый принять действительность.
Горисветов рвался туда, под навес. Рвался, как кабан, раскидывая заступающих ему дорогу людей, рычащий по-звериному. Рвался к лежащим на земле телам, к одному конкретному телу.
Узнает ли он в этом обугленном, скрюченном существе своего единственного горячо-любимого сына? Согласится ли признавать?
И узнал, и признал. Рухнул на колени, взвыл. Так и стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, отталкивая от себя чужие назойливые руки, не давая оттащить себя от тела сына. Самохин сделал знак – не трогайте, дайте проститься. И люди отступили, оставили отца наедине с собственным горем, проявили терпение и человеколюбие. Мирослава дернулась было тоже туда, под тент, но Фрост поймал ее за руку, не пустил. Не потому, что переживал за Горисветова. Не было в его сердце жалости к этому человеку! Он боялся не за него, а за Мирославу. Зачем ей еще раз видеть вот это все?
А Самохина отвлекли, вывели из освещенного софитами круга, и там, за пределами света, доказывали ему что-то громко и яростно. Он тоже что-то доказывал, кричал, махал руками. Мобильные в его карманах разрывались. Оба: и его собственный, и Елагина. Он вытащил сразу оба, посмотрел на светящиеся экраны, и прижал к уху тот, по которому до него наверняка пыталась дозвониться Гала Свиридова. Наверное, решил, что мать, как можно быстрее должна узнать о том, что ее ребенок в безопасности. Даже такая мать, как Гала. Сам Фрост на Галу зла не держал. Была дурной девчонкой, стала дурной бабенкой. Нет у нее ничего в этой жизни. Хорошо, если похищение Василисы ее хоть чему-то научит, расставит, так сказать, приоритеты.
Самохин обернулся, помахал Фросту рукой с зажатым в ней телефоном.
– Артем, иди сюда! – прокричал, стараясь заглушить не унимающийся никак ливень. – Расскажи-ка вот товарищу…
Товарищ, низенький, юркий мужичок, уже трусил к ним по дорожке, низко наклонив голову в капюшоне. Товарищ был не в форме, но наверняка, из органов. Фрост вздохнул, глянул на Мирославу.
– Иди, – сказала она, не сводя глаз с натянутого тента, который яростно трепал ветер и так же яростно секли струи дождя. – Я нормально, Тёмочка.
Захотелось снова ее поцеловать: хоть в губы, хоть в мокрые щеки, хоть в макушку. И поцеловал бы, если бы не толпа народа вокруг, если бы не вопросительно зыркающий на него мужичок в штатском.
– Я скоро, Мира! – Он сжал ее ледяные пальцы в своих ладонях. В сумраке рубцов и шрамов почти не было видно. Но Фрост знал, что они есть, и Мирослава тоже знала.
Мужичок в капюшоне оказался еще одним следователем. Фамилию его Фрост тут же выбросил из головы. То, что Фросту казалось допросом, следователь упорно называл беседой и так же упорно тянул его за рукав прочь от места преступления, под защиту навеса. Он тянул, а Фрост упирался. Казалось неправильным, что он будет беседовать почти в комфорте в то самое время, когда Мирослава останется мокнуть под дождем.
– Да иди ты! – Проворчал Самохин. – Сейчас и ее позовут. Не переживай. Всем на сегодня бесед хватит. И вам, и мне. – Он тяжко вздохнул и легонько подтолкнул Фроста в спину.
Наверное, это и был тот самый момент, когда оба они предали Мирославу, оставили ее одну без защиты. Они решили, что все закончилось, раз нет больше ни Хищника, ни Чужого. Они забыли, что иные люди в разы страшнее любой нечисти.
…Горисветов шел к Мирославе. Шел по-стариковски медленно, придерживаясь правой рукой за грудь. Тогда им всем показалось, что у него прихватило сердце. Только вот нет сердца у подобных людей. Сердца нет, а пистолет есть…
Фрост услышал его яростный рык, в тот самый момент, когда Горисветов вытащил пистолет из кармана куртки.
– Я тебя предупреждал! Я по-человечески тебя просил!
Вот и все, что он сказал. Вот и все слова, что он швырнул в лицо растерявшейся Мирославе. Сначала полные ненависти слова… Потом блеск стали…
И времени у всех в обрез. Не осталось у них времени! Потому что чертов следователь уже затащил Фроста на крыльцо. Потому что Самохин снова прижимал к уху разрывающийся тревожными трелями мобильник. Потому что эксперты, столпившиеся под тентом, были безоружны. Потому что Горисветов был всего в нескольких метрах от Мирославы.
Фрост не думал и не просчитывал варианты. Оттолкнув в сторону следака, он рванул вперед, в пелену из дождя и тумана. Наперерез ему тоже кто-то рванул. Кто-то стремительный и отчаянный. Кто-то, кто в самый последний момент отшвырнул Мирославу с линии огня. Миросл