аву отшвырнул, а сам на линии остался. И получил сначала одну пулю, потом другую, потом третью… Четвертая просвистела над ухом у Фроста… Пятая вышибла фонтан каменной крошки из стены башни…
А потом Горисветова завалили. Набросились сзади, сшибли с ног, вырвали пистолет, впечатали мордой в мокрую траву. А он все вырывался, отплевывался от сырой земли, теперь уже ползком пытался добраться до Мирославы.
Мирослава тоже ползла. Не прочь от Горисветова, а к лежащему на спине человеку. Мирослава ползла, а Фрост бежал. Самохин, кажется, тоже бежал, кричал на бегу что-то неразборчивое.
…Он был еще жив, но, кажется, смертельно ранен. Его ветровку теперь пропитывал не только дождь, но и кровь. Очки слетели и разбились. И лицо без них сделалось моложе, а взгляд беззащитнее. Он был еще жив и в сознании. Он смотрел только на стоящую перед ним на коленях Мирославу, смотрел и улыбался, как будто это не на его губах пузырилась кровь, как будто это не его простреленные легкие клекотали и свистели. Как будто не было в его жизни, в тех оставшихся ему мгновениях, ничего радостнее и важнее вот этой встречи.
– Дядя Митя… – Мира гладила его по короткому ежику волос, стирала кровь с лица. – Дядя Митя, ну что же ты?! – Она тоже сейчас казалась моложе и беззащитнее. Тринадцатилетняя девчонка, а не взрослая женщина. – Ну зачем ты, а?
– Все хорошо, Мира. – Ему было тяжело говорить. – Все хорошо, девочка. Ты только прости меня. Прости, если можешь…
– Молчи! – Она рыдала и кричала на него в голос. – Молчи! Ничего не говори! Не теряй силы! – И куда-то в сторону, себе за спину: – Да позовите же вы врача!
– Уже! – Рядом упал на колени Самохин. – Решил погеройствовать, гражданин Елагин?! – В голосе его была злость пополам с отчаянием.
– Ну, если ж ты не уберег, товарищ начальник… – Дядя Митя усмехнулся и тут же зашелся тяжелым, кровавым кашлем.
– Как выбрался-то?! Дай, гляну! – Самохин рванул полы его ветровки с такой силой, что в стороны брызнули пуговицы. – Что ж тебе в тепле не сиделось?! Что ж мне с вами всеми делать такими… спасителями!
– Пусти… – прохрипел дядя Митя. – Помираю… Миру дай. Мира?! – Его взгляд сделался одновременно мутным и ищущим. – Мира, сказать должен… Облегчить душу…
– Я здесь! – Мирослава подсунула ладони под его затылок. – Не умирай! Не надо… Дядя Митя, ну хватит уже… – Ее слов было не разобрать из-за рыданий.
– Виноват… Бес попутал… Беса убил… а он вот меня… попутал. – А голос дяди Мити просто был слаб. Он сбивался, хрипел, спешил то ли объясниться, то ли покаяться перед смертью. – Затмение какое-то… Не знаю, что нашло… Не хотел я… сопротивлялся… А ты все смотрела и смотрела… – Обрывки слов снова сменил сиплый кашель. – А я поделать с собой ничего не мог… Смог, только когда понял, что натворил…
– Дядя Митя, не надо! Молчи, береги силы! Тёма, Тёмочка, что нам делать с ним? Где «Скорая»?
– Никогда себе простить не мог… Думал, вспомнишь – покаюсь и сяду… А ты все не вспоминала… А я душой, сердцем прикипал все сильнее… Виноват… Ты прости меня, девочка…
– Эй, Елагин! – Самохин едва ли не за шкирку тащил от него вырывающуюся Мирославу, голос его был тихий, заговорщицкий, такой, что слышать его мог только дядя Митя и они с Мирославой. – Ты покайся, одно скажи – Разумовского ты?
– Я. – Он даже кивнуть попытался. Не вышло.
– А за что?
– За то, что он детей… тех детей… Я сначала просто подозревал, а потом свечи у него нашел… в тайнике. Там тайник есть в башне, товарищ следователь.
– Потом! – Самохин спешил, чуял хитрый лис, что время на исходе. – Про тайник потом скажешь, про Разумовского давай!
– Он сам сознался… – дядя Митя закрыл глаза. Лицо его заливала восковая бледность, а со стороны дома к ним уже бежали медики… – Вот тогда я его и того… – Глаза открылись, взгляд был ясный и твердый. И голос сделался твердый. Последний рывок. – Это я его задушил. Задушил и утопил. А Мира увидела. А меня накрыло. Словно прямо в голове чей-то голос. Убей, придуши! Сначала ее, а потом можешь и сам… Вот прямо в омут с головой… Так хорошо тебе будет, так сладко, Митенька…
– Вот так, значит… – Самохин уступил место подбежавшему врачу, снова потянул Мирославу за шкирку, крикнул Фросту: – Забери ее!
Фрост и забрал, подхватил воющую Мирославу под мышки, потащил прочь, не под навес, а под старую липу. Прижал к себе, не позволяя шелохнуться.
– Мира, – зашептал в ухо. – Не мешай им. Они его спасают. Они спасут его.
– Это не он! – Мирослава подняла к нему заплаканное лицо. – Тёмочка, это же не он меня тогда, а она! Эта гадина! А он сопротивлялся… А я ее нарисовала! Я видела ее перед тем, как умереть…
– Отставить истерику! – Послышался за их спинами строгий окрик. Старший следователь Самохин шагнул под сень липы из-за пелены дождя. – Врачи делают все возможное, а он мужик крепкий. Даст бог, выживет.
– Для чего выживает?! – Во взгляде Мирославы была ярость. – Чтобы вы его в тюрьму, да?! А это не он! Слышите вы меня?
– Я сказал, не ори! – рявкнул Самохин, а потом каким-то удивительно ласковым жестом погладил Мирославу по голове. – Разговор наш кто слышал?
– Никто. – Фрост еще не понимал, куда он клонит, не понимал, к чему вот это все, а Мирослава, кажется, начала понимать. Потому и перестала вырываться, наоборот подалась к Самохину.
– Это не он. Это Агния меня тогда. Голос в голове, понимаете? Бред, конечно, но вы должны поверить! Она может… могла так вот – влезть в голову. Она и Августа Берга пыталась…
– Она и меня пыталась, – сказал Самохин мрачно, а потом поднял взгляд на Фроста: – Уверен, что нас больше никто не слышал?
– Уверен. – Фрост кивнул. – Ливень, ветер, крики кругом. Что будем решать?
– Уже решил. – Самохин помрачнел еще сильнее. – Эх, подведете вы меня под монастырь!
А Мирослава уже вцепилась обеими руками в лацканы его мокрого, псиной пахнущего пиджака, зашептала быстро и требовательно:
– Не надо ему в тюрьму! Я прошу вас! Он уже сам себя наказал…
– Себя наказал, тебя спас. Не хочет он жить, девочка.
– Не вам решать! Пусть сначала выживет, а потом решает!
– Как выбрался-то? – Самохин посмотрел на Фроста поверх ее макушки и сам себе ответил: – А чего ему не выбраться-то?! Медвежатнику со стажем! Вот я дурак… – Он покачал головой.
– Так что мы решили? – спросил Фрост, так же глядя на него поверх Мирославиной макушки. Вот такой у них получался мужской разговор.
– Не было ничего, – ответил Самохин после долгого молчания. – Если помрет, так помрет героем. А если выживет, так бог – ему судья. Или вот она! – Он снова погладил Мирославу по голове, сказал быстро и по-деловому: – Все, некогда мне тут с вами, детишечки! Артем, уводи ее отсюда! Нафиг уводи! Хватило с нас сегодня сюрпризов! Еще хрен знает, сколько мне их расхлебывать придется! Ну, что стали! Идите, я сказал! Идите, пока не передумал!
Они и пошли. Только сначала Мирослава повисла у Самохина на шее, уткнулась носом в небритую щеку, что-то такое сказала, от чего он сразу же из грозного сделался растерянным.
– Да ладно тебе, – сказал и усмехнулся кривоватой своей усмешкой. – Вот скажешь тоже… – И снова глянул на Фроста, спросил жалобно: – Сигаретки не найдется?
– Не курю. – Фрост улыбнулся, виновато пожал плечами.
– Вот то-то же! Идите уже, пока не передумал! Никому вы тут больше не поможете! Ему сейчас другие помощники выданы.
Самохин смотрел, как в «Скорую» бережно загружают носилки с дядей Митей.
– А можно?.. – дернулась было Мирослава.
– Нет! – рявкнул Самохин. – Никто вас туда не пустит. А у меня там блат… Медсестра у меня там… старшая. Она расскажет потом все. В подробностях. А вам я официально запрещаю покидать территорию усадьбы. Услышали меня, детишечки?
Они молча кивнули. Какое-то время они наблюдали, как ползет по дорожке едва различимая в пелене дождя «Скорая», потом еще какое-то время смотрели, как Самохин машет руками и раздает распоряжения людям, столпившимся под тентом, а потом Фрост сказал:
– Пойдем, Мира.
Она больше не сопротивлялась, словно бы эта чертова ночь высосала из нее все силы, позволила взять себя за руку, как маленькую, и так же, как маленькую, поволочь за собой на буксире.
– К кому идем? – спросил Фрост, когда они уже очутились на крыльце перед входной дверью. – Ко мне или к тебе?
Постановка вопроса была категоричной. Она оставляла Мирославе весьма условный выбор: она могла выбрать комнату, но не уединение.
– К тебе. – Мирослава глянула на него снизу вверх, а потом добавила: – Но сначала ко мне. Нужно забрать дневник Берга.
Дневник она хранила в самом ненадежном месте – под матрасом. Но каким-то чудом тот все еще был на месте.
– У тебя есть ванна? – спросила Мирослава, прижимая дневник к сердцу. – К своей я больше никогда не подойду.
– У меня есть. – Фрост погладил ее по голове, как до этого гладил Самохин. – А твою сдадим в металлолом. Договорились?
Ноябрь выдался сразу снежный, как будто в противовес непривычно жаркому сентябрю. Тем уютнее было сидеть перед разожженным камином в кофейне Эммы Львовны. Сама Эмма Львовна деликатно держалась на расстоянии, понимала, что все, что ей следовало знать, они с Артёмом ей уже рассказали. И ей, и директору Чернокаменского архива Ивану. А вот эта конкретная встреча должна была быть приватной, чтобы без посторонних, чтобы без лишних ушей. Потому Эмма Львовна сразу сделала все возможное, чтобы гостям было хорошо и комфортно: выставила на стол огромное блюдо со своими фирменными пирожками и внушительного вида кофейник. А потом, немного подумав, поставила перед Мирославой чашку глинтвейна, а перед Самохиным и Артёмом непочатую бутылку виски. Судя по восторженному взгляду Самохина, виски был весьма и весьма.
– От нашего стола вашему! – сказала Эмма Львовна и подмигнула. – Если что, зовите! У меня, знаете ли, еще дел невпроворот.
Не было у Эммы Львовны никаких дел, кофейня стояла пустая. Мало того, кофейня была закрыта. Мирослава подозревала, что именно из-за них, из-за вот этого предстоящего разговора. Чудесной женщиной оказалась Эмма Львовна, чудесной и чуткой.