Мой голос иерихонской трубой заполнил свободное пространство, многократным эхом возвращаясь мне в уши. Я кричал так, что вздувались на шее вены и глаза едва не вылезали из орбит. Мне нужен был этот наблюдатель, мне нужно было выйти с ним на контакт, мне требовалось узнать… что?
Мое тело само делало свою работу, позволяя мне отстраненно строить собственные планы. Оно выгибалось дугой, брызгало слюной на голый металлический пол, оно раздирало ногтями свежие раны на груди и боках. Пусть отводит душу, сбрасывает напряжение. Раны потом затянутся. Если мне дадут отсюда выбраться живым.
Неожиданно для себя я почувствовал чуть ли не любопытство, прохладной волной пришедшее откуда-то оттуда, извне.
Я делал сейчас что-то неожиданное. Чего не делал до меня никто из побывавших в этой камере.
Там, снаружи, не могли знать степени управляемости нарочитой этой истерии. Первые капли крови с разодранных лоскутов отливающей синевой кожи уже забарабанили по гулкой стальной толще.
Так, хватит.
Свет погас спустя привычные полсекунды после того, как я ощутил приближение темноты.
Майкл, так и не дождавшись голоса свыше, со стоном повалился на колени, обхватывая изодранное тело дрожащими руками. Крики его утихли так же быстро и бессмысленно, как и начались.
Майкл. Кажется, меня звали Майкл. Майкл Кнехт.
Это имя не вызывало во мне ровным счетом ничего. Даже собственная гендерная принадлежность оставалась для меня каким-то отстраненным фактом, не имеющим никакой эмоциональной составляющей.
Кто я такой, что я такое.
Майкл словно был далеко не первым, кем я был, и им я был лишь частично, большей частью оставаясь там, за его пределами, удивленным наблюдателем, холодным и скованным до поры отсутствием цели к существованию. В этой крошечной пустой и темной камере осознание этого пришло так же естественно, как и другое внезапное наитие.
То место, где я жил большей своей частью, было совсем иным, нежели доступная простому глазу запаянная консервная банка для человеческих останков.
Я почувствовал, снова почувствовал мой хрустальный мир.
Тонкая кисея рассыпавшихся в воздухе пылинок, биение пульса у меня в запястье. Мягкая влага дыхания, холодный привкус стальных стен…
И пустота за ними.
Мой хрустальный мир заканчивался здесь. Впервые с самого мига нашего с ним знакомства он был таким крошечным, сдавленным незримой мощью запоров преподнесенного мне в подарок каземата.
Майкл. Это он придумал себе несуществующий хрустальный мир. Я, помещенный чьей-то волей на его место, тоже мог играть в эту забавную и жестокую игру. Но зачем нужен мой хрустальный мир, зачем мне бесполезный дар пустоты, которая не есть пустота, зачем видеть тончайшие связи и закономерности, если я не могу на них никак повлиять, вмешаться, подчинить своей воле. Я даже не могу в точности сказать – реален ли он или это грандиозный самообман, безумие, болезнь.
Я положился на него, на мой хрустальный мир, там, в технических лабиринтах башни, которая стала для нас с Мартином ловушкой. Положился и проиграл.
Потому что я здесь, вот он. Мой хрустальный мир тоже здесь, со мной. Но он в таком же заключении, как и я сам.
И этот настороженный внимательный взгляд.
Он хочет от меня ответов, но почему тогда он молчит, почему не спрашивает!
Зачем я здесь.
Моя версия про тайный каземат какой-нибудь Корпорации хоть и была логичной, но не отвечала на главный вопрос – что я знаю? Я знаю, как меня зовут, если это действительно был я. Я знаю, что совершил нечто против воли моих незримых наблюдателей. Не осталась ли амнезия результатом какого-то из тех моих разрозненных, смутных полувоспоминаний про свет, про вопросы, про мое в ответ молчание?
И да, и нет.
Люди, которые способны оградить мой хрустальный мир от меня самого этими стальными стенами, – они не будут задавать вопросы. Я сам им все расскажу, с радостью. Нет таких человеческих сил, которые были бы способны противостоять властителям моего хрустального мира.
Или иначе.
Кто еще может быть интересен этому взгляду из-за пределов, если не человек, способный видеть мир. Видеть то, что не увидит никто. Для кого законы бытия лежат как на ладони, и для кого любое нарушение этих законов будет подобно набату в тишине ночи.
Окружающее меня безмолвие разом стало настороженным, пристальным, отточенно-стальным, как эти стены.
Меня не допрашивали. Теперь, когда стало ясно, что я ничего не знаю, меня изучали, как лабораторную крысу, угодившую в сложнейшую, интеллектуальную, расставленную на нее одну западню.
Память, если бы не она, я бы смог понять, как же меня изловили. Это было бы началом пути отсюда. Если он был, этот путь. Но в тишине и темноте лишь эхо моих мыслей металось и угасало между этих непроницаемых стен.
Я им нужен.
Я им нужен!.. – заголосило многократно усиленное эхо.
В таком случае можно попробовать торговаться. Все то, что они могли взять сами, силой, они уже взяли. Не оставив мне совсем ничего. Так кажется. Нужно понять, вспомнить, осознать, вернуть к жизни то, что без меня не существует. Что не существует без моего хрустального мира.
И тогда они согласятся на все. Цена, выше той, что я уже заплатил, и так слишком велика для хорошего торга. Я готов слушать, что они скажут.
– Майкл, ты готов выслушать, что я тебе скажу?
Голос ждал удобного момента, голос и взгляд. Они были вместе, единым целым, горним вниманием к тщедушной букашке у ног.
– Готов.
– Майкл, ты доставил мне слишком много хлопот, это необычно.
Я, кажется, рассмеялся в ответ.
– Обычно ваши… гости сдаются без боя?
– Обычно мои гости не прорываются сюда с боем.
Куда клонит это нечто, вдоволь насосавшееся моих воспоминаний, а теперь играющее со мной в прятки. Да и где можно спрятаться посреди пустой камеры.
– Они приходят сюда добровольно?
– Да.
– Верно, вы предлагаете достойную цену… на которую я согласен не был. И потому я – в этой камере.
– Цена – всегда одна. Свобода. Истинная свобода.
– Подобная этим стенам? Свобода, которая не мешает вам царить в вашем хрустальном мире? Свобода для вас, выдаваемая за свободу для других!
– Ты все еще играешь в свои детские игры, Майкл Кнехт, – голос заметно посуровел, лишаясь последних скучающих интонаций, – между тем это опасные, очень опасные игры. Да, свобода железных стен. Только выстраивает их каждый сам для себя. Свобода осознания долга, свобода осознания собственного предназначения. Тебе эти слова неведомы.
Я не стал отвечать. Пусть говорит.
– И пока ты тут играешь, я успел кое-что о тебе узнать. Возможно, слишком поздно. Твоей матери снова стало хуже.
Это было как удар под дых.
Я рухнул на холодный жесткий пол и перед моими глазами зазмеились молнии воспоминаний. Мое одинокое падение в бездну боли, о которой не мог знать никто вокруг. Мама. Она стояла и смотрела на меня, немого и глухого, с укоризной человека, который был готов отдать за меня свою жизнь, но и сама эта жизнь истекала, теряя остатки своей и без того небольшой цены.
В этом мире мама была для меня единственным человеком, на которого я мог положиться, кому я мог доверять, кого я мог любить. Как я мог забыть о том, что она там, ждет моей помощи, ждет, уже ни на что не надеясь, после того как я на ее глазах ушел в свой мир, где творилось нечто странное, ушел в те дни, когда ей был особенно нужен.
Сколько я здесь нахожусь… день, два, неделю? Сколько она умирает там, сколько осталось тикать остатку страховочных денег?
Я бросился вперед, с места, не пытаясь обдумать ситуацию, не давая себе времени на панику. Стена оказалась крепкая, даже в моем хрустальном мире она не отдалась и долей отзвука, сотрясения, набатного гула напряженного металла. Я оказался слабее.
Комком смятой плоти меня швырнуло обратно, кулем раздробленных костей я снова повалился ниц. Я был в их власти, но я не мог позволить им торжествовать.
Снова и снова, захлебываясь собственной кровью, я бросался вперед, снова и снова я расшибался о непреодолимую преграду.
Я не замечал, как несколько раз зажигался и гас свет, за мной молчаливо наблюдали, не делая попыток меня остановить, не говоря больше ни слова.
Во мне все туже скручивался смерч разрушительных эмоций – гнев, ярость, презрение, жалость, злоба – они все туже петлей перевивали мне шею, рискуя затянуться раз и навсегда. И чем больше я внешне становился обычным загнанным в угол человеком, которому проще было стать зверем, чем начать отвечать себе на мучившие его вопросы, тем глубже я уходил в усыпанные алмазным порошком дебри моего хрустального мира. Раздваиваясь, расщепляясь, отрываясь на волне беснующегося сознания от своего прежнего, такого далекого мне теперь «я», побежали вдаль мои потаенные, спрятанные от других мысли.
Следящий за мной хочет ответов.
В бессильной ярости я прежний бился уже о стены моей истинной темницы. Густой колокольный звон пошел во все стороны от распростертого на полу тела, с налета ударился, сотрясая все вокруг, и откатился назад.
Но он не спрашивает. Он ждет, когда я буду готов.
Я не пытался ударить всерьез, как и прежде, я продолжал раз за разом прощупывать любой изъян, любую слабину окружающей меня крепости. Еще никто, наверное, не пытался штурмовать эту крепость изнутри. И пусть только мой неведомый враг подумает, что я использую сейчас всю свою новообретенную силу.
Я должен буду оправдать его ожидания, его настороженность, у меня нет другого выбора.
Теперь мне нужно спокойствие. Абсолютное, хладнокровное, железное спокойствие. Если есть какой-то выход из этой западни, он – во мне. Я вспомнил многое, но не все. Тот, кто отнял у меня память, тот мне ее и вернет, как вернул мое имя и воспоминания о маме.
– Успокоился?
Легкий всплеск ненависти, потом полсекунды паники. Это не я, это кто-то другой, пусть он переживает простые человеческие эмоции. Пусть он будет готов сдаться. Я не сдамся никогда. Мне нужно спасти маму. А потом… потом я расквитаюсь с любым, кто посмеет задавать мне вопросы.