– Я вызвал этого… молодчика, – внушительный кулак сжался, и показалась, что Матвей Илларионович просто-напросто сомнет вилку. – Он стал лепетать, что никакой-то любви нет, что… подруга детства… и все такое… глупость молодости. Порывы души прекрасные и прочая чушь.
– А вы?
Не походил Матвей Илларионович на человека, который способен был взять и простить.
– А я… я вот и подумал, что вполне себе могу карьере поспособствовать. Лариса ведь и вправду хорошим секретарем была, таких где еще найти, а что он дурак и не ценил. Велел, чтобы расписались. Сказал, если финтить вздумает, то мигом на финской границе окажется. Или еще подальше… военные везде нужны.
– И согласился?
– Согласился, – он все-таки попробовал шашлык. – Только потом слушок пошел, что я свою любовницу пристроил.
Матвей Илларионович поморщился. Пожалуй, если бы он и вправду любовницу пристроил, он бы от слухов просто отмахнулся, а тут вот обидно.
– Наверху… дали понять, что мною недовольны. Сюда вот отправили. Разбираться с одним… проектом. И велели, чтобы, пока не женюсь, на глаза не попадался. Вернут, конечно, никуда не денутся. Но… приглядывают. И потому мне нужна невеста.
– Только невеста?
– Если поладим, то и жена. Отчего бы и нет?
Это предложение было совсем не тем, на которое Эвелина рассчитывала. И потому растерялась. И…
– А вас не смущает, что я…
– Актриса? Нисколько. У Пастухова супруга тоже из актрис. Очень достойная женщина. У Овчинского – певица… а вас мне характеризовали самым положительным образом.
Вот уж чего не хватало.
– Вы молоды. Хороши собой. Манеры опять же… мне их не хватает, а вы вот можете…
– Что могу?
– Соусом на скатерть не капать, – сказано это было с величайшей серьезностью. – Не подумайте, я готовился к разговору. Я… многое о вас узнал. Вам двадцать шесть. Возраст отнюдь не юный, однако при всем том вы ни разу не были замужем.
– Не брали, – получилось довольно резко. – Если вы заметили, я не совсем… человек.
– Скорее уж совсем не человек. Гамаюн. И матушка ваша ею была. И бабушка… правда, говорят, что в вашей матушке кровь спала, а вот о бабушке вашей я много лестного слышал.
Эвелина прикрыла глаза.
– Я знаю, что вам поступали предложения самого разного свойства, – теперь он говорил ровно, не запинаясь, и голос его был жестким, даже злым. – И вы всякий раз отвечали отказом, даже в случаях, когда этот отказ вредил вам. Вы давно могли бы переехать в собственную квартиру, и собственную же шубу приобрести…
– Хватит.
– Отнюдь. Мне хочется, чтобы мы с вами друг друга поняли. Так уж вышло, что по роду службы мне часто приходилось иметь дело с… не-людьми. Да и сам я… не совсем, чтобы. Поэтому ваше происхождение меня не смущает.
– А ваше… начальство?
– И их не смутит.
Эвелине подумалось, что если отказать, то он просто исчезнет из ее, Эвелины, жизни. Что не будет уговаривать и настаивать, обещать золотые горы, дразнить возможностями и исполнением мечты. Но лишь вытрет пальцы льняною салфеткой, скажет что-то вежливое, сообразное моменту, и удалится.
– У меня не слишком приятный характер, – сочла возможным предупредить она.
…а отказываться глупо.
Не каждый день предлагают стать генеральской невестой, а возможно, что и женой.
– Я капризна. Требовательна. Порой истерична.
– Мне доложили иное, – он умел улыбаться, только относился к тому типу людей, которым категорически не шла улыбка. – Вы трудолюбивы. Серьезны. И вежливы со всеми, невзирая на чины и личные отношения…
Надо же.
Слышать такое о себе было, пожалуй, приятно.
– Вас недолюбливают, порой… весьма.
– Говорите уж, были бы счастливы избавиться…
– Не без того, – он чуть склонил голову. – Однако даже ваши… недруги признают, что вы безусловно талантливы.
Только от этого не легче. Что есть талант сам по себе?
– Поверьте, я не стану препятствовать вашим выступлениям. Или ограничивать вас в чем-то. Если вы к вашему возрасту не завели любовника, то вряд ли станете заводить после свадьбы.
– Если не влюблюсь, – сочла нужным уточнить Эвелина. – К сожалению… мое происхождение имеет один существенный… недостаток.
А ведь и вправду тяжело рассказывать о таком. Горло будто невидимая рука сжимает, не позволяя произносить слова, и за каждое приходится бороться.
Но она, Эвелина, справится.
Не из-за генерала, который слушает превнимательно, но ради себя.
– Птица-гамаюн влюбляется один раз и на всю жизнь. И… моя матушка сделала неудачный выбор. Как и моя бабушка. Я же… старалась избегать ситуаций, когда… возможна привязанность к кому-то, – она налила водки себе. Пила Эвелина редко, да и то предпочитала напитки иного склада. Но сейчас душа требовала именно водки.
И чебуреков.
Проклятье. Тут по-за едой стола не видно, а ей чебуреков хочется, чтобы мягкие и в желтом масле, с хрустящею крохкою коркой.
– Порой мне казалось, что эта любовь лишала их разума. И я не могу не обещать, что со мною все будет иначе.
Водка оказалась ледяной.
А генерал протянул Эвелине кусок ржаного хлеба.
– Справимся, – сказал он серьезно.
Отчаянно захотелось поверить.
Глава 15
В больницу Астра заглядывать не собиралась.
Совершенно точно не собиралась.
И оказавшись перед знакомыми дверями, моргнула удивленно, не понимая, как вовсе получилось, что стоит она здесь, а рука сама собою тянется к кованой ручке, которую в прошлом году пациент благодарный поставил. И на парадные двери тоже, что вовсе не удивительно.
Ручка была красивой.
Дверь – так себе. Старая, обшарпанная, крашеная не единожды, она имела дурную привычку провисать в одну сторону, намертво застревая в проеме. Ее правили, призывали к порядку, но ненадолго. И вот теперь вновь засела.
– Дергай сильнее, – присоветовала Розочка, которая держалась сзади и держала авоську с ботинками. Кроме ботинок в авоське лежали туфли и бумажный сверток, бечевкой перетянутый.
– Я дергаю, – Астра подумала, что ее еще никто не видел, а потому и отступить можно.
Тихонько.
Вот с крылечка и влево, под защиту разросшегося чубушника, ветки которого закрывали окна. А там до дорожки и в парк.
В парке погулять можно, раз уж день сегодня выдался такой… странный. Но Розочка потянула носом и сказала:
– Кашу варят. Гречневую.
Гречневую она любила. И на Астру посмотрела столь жалобно, что дверь пришлось дернуть. И еще раз, и… и та все-таки открылась, резко, с протяжным скрипом. Кашей запахло сильнее, правда, к этому запаху добавились иные, обыкновенные, больничные, людей и лекарств, старой крови, нашатырного спирта, канифоли и олифы.
– Я пойду? – Розочка подпрыгнула на одной ноге. – Тетя Аня сегодня дежурит?
– Должна, – Астра подумала, что ей стоит проводить дочь и убедиться, что Анна Николаевна и вправду сегодня дежурит, да и Анатолий Львович на месте.
Он должен быть.
Появиться.
Проверить состояние пациента. Пациентов, потому что кроме того, с ожогами, в больничке находилось несколько сотен других, разной степени тяжести. А стало быть…
– Иди куда собралась, – велела Розочка. – Только не задерживайся, потому что каша ждать не станет.
Сказано это было суровым менторским тоном, который заставил улыбнуться. И все-таки… Розочка поскакала по коридору, стараясь не наступать на стыки между плитками.
Белая.
Черная.
Черная и белая. Узор, знакомый ей с детства, как и сама эта больничка, в которой Розочка чувствовала себя куда свободнее, чем сама Астра. И не было ей ни страшно, ни противно, не пугали ни болезни, ни сами пациенты, к которым и Астра-то подходила с опаской. И может, потому они, чувствуя эту ее настороженность, тоже нервничали.
Злились.
Боялись?
Странная мысль. Астра вздохнула и повернула налево. Толкнула неприметную дверь, выкрашенную в цвет стен – этот серо-сизый колер вызывал у нее тоску – и остановилась на лестнице.
Правильно ли она поступает?
Нет.
Разумнее всего вернуться. Подняться на второй этаж. Заглянуть в сестринскую, убеждаясь, что Розочка именно там, а не пошла по обыкновению своему гулять по палатам. Перемолвиться с Анной Николаевной, навестить парня с ожогами и проверить, стабилен ли он и не нужна ли ее, Астры, помощь. А она вместо этого…
Вниз.
Ступеньки высокие и неровные, местами вытоптанные добела, хотя, конечно, странно, что камень вовсе можно вытоптать. Запахи меняются, становятся резче, злее.
И еще дверь.
И снова лестница. Сердце стучит, просто заходится, а руки дрожат.
…в конце концов, она могла бы поговорить со Святославом, предложить свою помощь, если уж так ей интересно. И не отказал бы. Кто в здравом уме отказывается от помощи дивы, даже такой никчемной, какою была Астра?
И никаких тайн.
Никакой опасности… и быть может, если помочь получится, ей даже будут благодарны.
Она почти уговорила себя вернуться, когда добралась-таки до последней двери. И замерла, мучаясь обычною своей нерешительностью.
Отступить.
Или… глянуть? Одним глазком… просто, чтобы понять, что ей есть что предложить, иначе получится… глупо… скажет, что поможет, а на деле…
– Заходи, – голос Степановского донесся из-за двери. – Давай, давай, крошечка, я слышу, что ты здесь.
– Я здесь, – отозвалась Астра, смиряя дрожь в руках. – Я…
– К покойничку в гости?
Кого иного Степановский, возможно, и напугал бы. Крови горных великанов, он был огромен и чудовищен с виду. И даже белый халат, идеально выглаженный – супруга Степановского отчего-то полагала, что именно халат делает врача врачом, пусть тот не работает с живыми, – нисколько не убавлял жути. Астра вновь подумала, до чего порой удивительна внешность.
И насколько не соответствует она содержанию.
Степановский возвышался над нею, что гора над рекою. Поблескивал в электрическом свете смуглый череп его, украшенный вязью родовой татуировки. Выступала нижняя челюсть. Клыки выглядывали из-под отвислой губы, намекая, что некогда горные великаны славились своей неразборчивостью в еде.