– Больше буржуазный? – пошутил Алексей и подхватил ее, закружил, и на землю поставил не сразу. Тонечка покраснела от смущения и восторга.
Антонина же отметила блеск в темных глазах знакомца.
– Аристократичный. Элемент. Так можно говорить?
– Не знаю. Наверное. Ты же говоришь, – ей подали руку. – Ни разу не видел аристократичный элемент.
– Смеешься?
– Интересуюсь. Какой он?
– Она.
И вновь пауза. И он недоволен, пусть пока не позволяет увидеть это недовольство, однако чувствуется нетерпение. Ему хочется тряхнуть Тонечку, заставить ее говорить. И Антонина поддается.
– Дива, – выдыхает Тонечка. – Представляешь? Я когда ее впервые увидела, так прямо…
– Настоящая? – а вот теперь интерес глубоко искренний.
Плохо.
Для идиота, который не понимает, куда лезть можно, а куда не стоит.
– Самая настоящая! – Тонечка старается заглянуть в глаза, глупая девочка, которой так хочется быть любимой. И это вовсе не то чувство, которое знакомо Антонине, но с масками вечная проблема: рано или поздно они начинают прирастать.
Да, в этом городе задерживаться не стоит.
– Никогда не видел живой дивы.
– И я… раньше, то есть. Я даже сперва не поняла. Она на диву не похожа… то есть точно дива, только не похожа. Мелкая очень. Нелюдимая.
Алексей остановился, чтобы купить мороженого.
– Расскажешь? – попросил он.
– Даже познакомить могу! – храбро сказала Тонечка, мороженое принимая. И опять покраснела, потому что хорошие девочки не должны брать мороженое от других мужчин. Но тут же она себя поправила, что она, конечно, хорошая девочка, но Алексей тоже хороший парень.
А мороженое – это просто мороженое.
Дружеское.
В конце концов, в новом социалистическом мире женщины и мужчины равны. А значит, и дружить они могут. Или нет?
– Не знаю, удобно ли…
– Ай, удобно, конечно, только она редко из комнаты выглядывает. И на работе постоянно еще.
– Дива работает?
Какое почти искреннее удивление.
– В госпитале, – Тонечка прокусила хрупкую глазурь. – Бывает, что целыми днями там торчит, за дочкой своей совсем не смотрит. Вот и растет та невоспитанной.
– Дочкой?
– Розочкой…
Она ела и говорила, про диву и про ребенка ее, и про других соседей, про которых почему-то Алексей слушать категорически не желал, постоянно перенаправляя беседу в нужное ему русло. И Тонечка, конечно, не замечала. Она ведь была доброй, но не очень умной девушкой. Антонина же…
Она разглядывала человека, прикидывая, что именно о нем стоит рассказать и стоит ли. С одной стороны, инструкции ею получены однозначные. С другой… не стоит ли сперва получить больше информации? А с дивой его познакомить придется.
Правда, вряд ли это знакомство саму диву обрадует.
Но…
– …и вот представляешь, она говорит…
Днем квартира выглядела иначе. Более… пустой, что ли? Брошенной? Дневной свет, пробиваясь сквозь мутноватое, подернутое рябью, стекло, лишь подчеркивал запустение.
Пыль в углах.
Потускневший вдруг лак серванта. Мертвый фикус в грязноватом горшке. Брошенное фото… кружку с кухни унесли, упрятав в свинцовый короб. Но вот Казимир Витольдович изъявил желание лично явиться на место происшествия.
И огляделся.
Поцокал языком.
– Надо будет прислать кого, чтобы убрали. Вещи опять же… разобрать.
Вещи давно были досмотрены, пусть и проводился обыск крайне аккуратно, на случай, если вздумается сердечной подруге заглянуть в квартиру. Однако никто не явился, а стало быть, к вечеру вещи разложат по коробкам, проведут опись и вывезут на склад, где и будут храниться в ближайшие лет пять.
– Значит, говоришь, предположила, что его по случайности? – Казимир Витольдович снял с серванта снимок в простой, явно самодельной рамке. – И ведь может оказаться права… да…
Рамку украшали куски битых елочных игрушек, отчего она блестела и переливалась.
– Более того, как понимаю, скорее всего права… нежить… плохо, да… очень плохо… статистику запросил?
– Само собой.
– По криминальным?
– По всем за пятилетний период.
– Многовато будет, – поморщился Казимир Витольдович. – Оно-то, конечно, ребятки поработают, да только городок у нас хоть и провинциальный, а все одно немаленький. Время понадобится.
Он щелкнул пальцами и замолчал, погрузившись в собственные начальственные мысли.
– Надо окружение трясти, – заметил Святослав. – Где-то ж он с нею познакомился. И дива утверждает, что жизнь она сосала из него долго, что дело это небыстрое…
…жизнь Петр Сергеевич, насколько Святослав понял, вел обыкновенную, скучную даже. И не случись ему работать в том самом отделе НИИ, о котором иным людям знать было не положено, то и смертью его никто бы не заинтересовался.
Права дива.
И еще в том права, что сколько в этом и вправду немаленьком городе таких вот одиноких мужчин? Женщин всяко больше, но мужчины одиночество переносят хуже…
– Это да… – Казимир Витольдович отряхнулся. – Я его знал. Умнейший был человек в том, что науки касается, однако в бытовом плане наивный. Супругу свою любил несказанно. К нему пытались приставить кого-то из… своих. Но судя по отчету, неудачно вышло. Может, момент не тот, может, типаж… тут вообще не пойми, что творилось…
Он тяжко вздохнул и коснулся другого снимка.
– Эта женщина должна была быть особенной, если Петька свою Алиночку забыл… и деток, – он положил снимок лицом вниз. – И чтобы промолчал… да… он, как бы это выразиться получше, был старомодного воспитания. Порой смешно становилось, да… на него постоянно доносы писали из-за этой вот церемонности, в которой все искали свидетельства приязни к старому режиму. До нелепости порой доходило. Он ручку поцелует, а ему обвинение в контрреволюционной деятельности и подрыве идеалов революции. Мол, равенство и все-такое… глупость несусветнейшая.
Фотоальбом Святослав нашел здесь же, в серванте, и смахнул с кожаной обложки следы пыли, принюхался, пытаясь уловить легчайший след чужого прикосновения, однако вынужден был признать, что на подобное его сил недостаточно.
– Мы с ним учились. Он по науке пошел, а я вот… – Казимир Витольдович заглянул в альбом. – Я его с Алиной и познакомил. И потом… всем тяжко тогда было. Смутное время. Тяжелое.
Он глядел на снимок, постаревший, помутневший, на котором с трудом можно было разглядеть нескольких парней.
– Половины наших и нет. Кого война забрала, а кого… до войны. Нам вот повезло, – Казимир Витольдович вытер платком вспотевшую вдруг шею. – А самое поганое знаешь что? Откудова тебе… самое поганое, что мы верили… нам говорили, а мы верили… каждому слову… может, вера и спасала? Если бы не она, то с ума сойти просто, да…
– Он тоже был…
– Нет. Одаренный, не без того, но слабенький. Хотел когда-то по военной части, да только здоровьем не вышел, а дара… толку от огневика, который способен лишь свечу зажечь? А вот голова светлая. Нет, не гений, но умный. Умнее вот меня.
И сказано это было весьма искренне.
– В войну он многое для победы сделал. Живая броня – его наработка. И по големам… стабилизацией энергетических полей занимался. Сперва теорией, но и на практику тоже… говорю же, светлая голова. И оценили… да… сперва Ленинская премия, потом и Сталинская.
– А почему он не в Москве?
– А почему нет? – Казимир Витольдович альбом отнял. – На самом деле не захотел возвращаться. В эвакуацию-то сюда попал. Здесь и работал… да… так вот, говорил, что прикипел к городу и к людям своим. А в Москве ему все про Алиночку напоминает.
Снимок сменялся снимком.
Чужая жизнь.
Встречи. И застолья. Хмурая женщина в темном платье, за плечом которой возвышается молодая пара. На коленях женщины сидит мальчик в белой рубашке. Внук?
И вот уже двое детей. Один в высоком стульчике, второй рядом, за стульчик этот держится. Ниже надпись с названием фотоателье.
– Там поняли. Да и… группа сложилась, работала. И вполне себе успешно. Тему взяли новую, спорную с точки зрения многих, но в целом довольно перспективную. Хотя, как понимаю, в успех там не особо верили, однако позволили… да… а тут такое вот…
Он захлопнул альбом и сунул его в подмышку.
– Значит, дива поможет… хорошо. Просто-таки отлично…
– Что с ее… – Свят поморщился, чувствуя, как вновь начинают чесаться руки. – Бывшим?
– А что с ним? – деланно удивился Казимир Витольдович. – Я позвонил, обещали провести работу, объяснить, куда не стоит соваться. Если же он имел неосторожность самолично явиться, то и сам разъясни. Только, Святослав, уж так разъясни, чтобы человек точно понял.
– Постараюсь.
– А по остальному… возьми-ка ты ее, если уж так вышло, что она тебя не боится, под ручку да прогуляйся. Группа у них небольшая. Побеседуете с Аркашенькой, это Петькин помощник, с остальными. Глядишь, и всплывет чего…
С Аркашей и остальными уже беседовали, и протоколы допросов Святослав читал. Вот только вынужден был признать, что вопросы пусть задавались правильные, да все равно не те.
– Заодно и поглядит пускай на людишек, а то мало ли…
– Думаете, найдем еще… проклятых?
– Чем старые Боги не шутят? – Казимир Витольдович стряхнул с рукава пылинку.
Глава 29
В госпитале было тихо. Не то чтобы в этой тишине имелось нечто странное, но Астра все равно нервничала.
Утром.
Когда отводила зевающую Розочку в сад, убеждая себя, что всенепременно поговорит с нянечкой, но стоило той глянуть на Астру, и слова застряли в горле, а руки мелко противно задрожали. И потом дрожали, когда она подбирала слова, пытаясь все-таки донести до этой крупной всем недовольной женщины, что Розочка – обыкновенный ребенок, что ничем-то она не отличается от детей иных. А та слушала и глядела, и хмыкала, показывая всем видом, что ей-то лучше знать, кто обыкновенный, а кто дивье отродье. Стоило же Астре замолчать, как женщина поднялась и веско произнесла:
– Шли бы вы работать, мамаша. Небось опаздываете.