В саду пахло кашей и котлетами, и еще капустой.
Здесь было тесно и… уютно. Пожалуй. Знакомо. Только у них шкафчиков таких вот, крашеных синей краской, не было. Зачем, если у каждого имелась собственная комната?
Потом, когда они станут старше, им позволено будет селиться вдвоем. Или даже втроем, и это тоже часть курса адаптации.
И рисунки они не рисовали, такие, как здесь вот украшали и шкафчики, и стены. Нелепые, несуразные, но в этой своей несуразности очаровательные.
– Могу я узнать, что происходит? – поинтересовался Святослав и бляху свою вытащил. Взгляд женщины в халате потяжелел, а сама она…
…боится.
Отчаянно боится, но все же полна решимости не пустить. Кого? Никого. Она останется здесь, даже… даже если потом с ней случится страшное.
– Чудесно!
А вот вторая определенно обрадовалась.
– Вас мой сын отправил? Представляете, мне не отдают ребенка!
– А должны? – поинтересовался Святослав.
– Я ее бабушка!
– А где это написано?
Нет, он не видел свидетельства о рождении Розочки, но отчего-то не сомневался, что в нужной ему графе будет стоять прочерк.
– П-простите…
– Насколько мне известно, вы и ваш сын сделали все, чтобы не иметь ничего общего с этой семьей.
Женщина покраснела.
Густо.
Отчаянно. А вот вторая вдруг обрадовалась, пусть радость эта была слабенькой и имела кисловатый привкус мести, да и страх никуда не делся.
– Вы не имеете права! – женщина стиснула кулачки и шагнула к Святославу. – Это… это семейное дело.
– Вот сперва семья, а потом семейное дело.
Он поглядел на вторую, которая молчаливо стояла, наблюдая за ним и за этой… бабушкой.
– Идите к детям, – сказал Святослав. – А мы… побеседуем. О делах семейных.
Ему пришлось вложить в слова каплю силы, и только тогда женщина вошла в группу. И дверь за собой притворила, что было правильно. Очень правильно.
– Вы знаете, кто мой сын?
– Сволочь изрядная? – предположил Святослав.
– Да как вы смеете!
Прозвучало, правда, неубедительно.
– Смею вот… как-то, – Святослав разглядывал женщину, убеждаясь, что то, самое первое впечатление, оказалось верным.
Аккуратная.
Вся, от прически с гладко зачесанными волосами, собранными в пучок, до туфель-лодочек на низком, приличествующем возрасту каблуке. Строгий черный костюм.
Нитка жемчуга.
И серьги-капли в ушах.
– Она вас обманула, – сказала она, столь же пристально разглядывая Святослава. – Я не знаю, что она вам наплела, эта тварь, но голову определенно заморочила. Послушайте, вы еще молоды. Не стоит ломать себе жизнь и карьеру…
Святослав хмыкнул.
Не стоит.
– В конце концов, мой сын имеет такие же права на этого ребенка…
– Тише, – Святослав улыбнулся и прижал палец к губам. И женщина послушно замолчала. Она уставилась на Святослава круглыми удивленными глазами. Надо же, голубые. И цвет чистый, ясный, без капли серого.
Как небо.
– Сейчас вы просто уйдете отсюда, – Святослав осторожно прикоснулся к разуму женщины и поморщился. Надо же, какое возмущение…
И обида.
Ей кажется, что происходящее с нею в высшей степени несправедливо. Люди почему-то особенно чутко относятся к несправедливости, когда касается она их самих.
– Уйдете и забудете о нашем разговоре. Не стоит забивать голову всякими пустяками…
Упрямится.
Волевая. Смелая. И сейчас она защищает не себя даже, а сына и его проект… какой проект?
– Рассказывайте, – попросил Святослав.
Женщина стиснула зубы.
Теперь, чувствуя опасность для сына, она подобралась, сосредоточилась… почти вырвалась даже.
– Экая вы… но все равно рассказывайте.
И она заговорила. Ненавидя себя за слабость, за беспомощность, готовая откусить язык, но не имеющая сил это сделать. Слово за слово. И еще…
Святослав слушал.
Спокойно.
Отрешенно даже. И вновь вспомнилось, как его учили этой самой отрешенности, позволяющей оставаться над чужими эмоциями. Да и над собственными, которые он привычно задвинул на край сознания. Потом, позже позволит себе и гнев, и ярость.
И остальное.
Женщина замолчала. Беседа далась ей нелегко. Она вспотела, и согнулась, и дышала тяжело. А изо рта потянулась ниточка слюны.
Она сглотнула, с трудом подняла руку, подбирая эту нить.
– И вы вправду думаете, что у вас получится? – поинтересовался Святослав. – Впрочем, можно не отвечать, это я так… размышляю вслух.
Она дернула головой.
– Не важно. Разберемся и с этим проектом, и с тем… идиотом, которому он в голову пришел, – Свят шагнул ближе. – А что до вас, то вы сейчас пойдете домой и скажете сыну, что возвращаетесь. Что не желаете иметь ничего общего ни с дивой, ни с вашей внучкой. Вы ведь даже не считаете ее своей внучкой, верно? И, если бы она не понадобилась вдруг вашему… ублюдку…
Ее перекосило.
– …вы бы о ней и не вспомнили. Вот и замечательно. Вы просто забудете о ней, ясно…
Ненависть.
Какая чистая, незамутненная, пусть и недолгая. Она понимает, что ничего-то ему, Святославу, не сделает, и это незнакомое ей доселе чувство собственной беспомощности пугает ее до одури.
– А если кто-то вдруг попытается расспрашивать вас о девочке, скажете правду. Что знать ее не желаете. И не знаете. И не хотите иметь с ней ничего-то общего. Понятно?
Она кивнула.
– Вот так… идите… закрывайте глаза и…
Святослав развернул ее к двери и подтолкнул.
– Идите… вы просто проходили мимо и решили заглянуть, но поняли, что зря. Ясно?
На улице шел дождь, мелкий и затяжной. И этот дождь осел россыпью капель на седых волосах.
– Идите. И не стоит возвращаться, – тихо добавил Свят, добавляя к словам еще каплю силы, закрепляя этот ее панический страх. – Вы же не хотите встретиться со мной вновь?
Она не хотела.
И когда дверь закрылась за ее спиной, Святослав ощутил изрядную волну облегчения.
Надо будет Астру предупредить и успокоить заодно. Или… нет, быть того не может, чтобы эту глупость в работу приняли. Скорее всего, речь идет об инициативе одного чересчур рьяного партийного работника. Вот только стоило признать, что выглядела эта инициатива весьма привлекательной.
– Доброго дня, – Святослав толкнул дверь, и к запахам каши и мяса добавился еще один, сладко-шоколадный. Так пахнет какао, то самое, сладкое до слипшихся зубов, с пенкою на стакане, которая жуть до чего противная, и потому пьешь с краешку, осторожно, чтобы не проглотить ее ненароком.
Женщина в белом халате никуда не исчезла.
Она смотрела на Святослава мрачно и руки на массивной груди скрестила.
– Дети спят, – сказала она. – У нас тихий час.
– Еще ведь рановато…
Она ничего не ответила, только губу выдвинула. А из соседней комнатушки донесся тихий смех, который сменился визгом, а затем и плачем.
– Идите, – разрешил Святослав.
Она вздохнула.
– Неугомонные, – прозвучало это устало. – Глаз да глаз за ними… но ребенка все равно не отдам. Не положено.
– Раз не положено, то и не надо.
Святослав улыбнулся и, заглянув в глаза, пусть и не такие красивые, какие-то грязновато-бурые, в мелких зеленых крапинах, велел:
– Отдохните.
– Я…
– Отдохните, – сейчас он старался действовать мягко, аккуратно. – Вам нужно отдохнуть. Всем нужно отдыхать… спите.
Святослав подхватил это неудобное чересчур тяжелое тело и усадил на пол.
– А что вы делаете? – поинтересовался кто-то. Из двери торчала лысая голова с оттопыренными ушами. – А она потом ругаться будет?
– Всенепременно.
Рядом с этой головой возникла другая, тоже лысая. И третья. И… кажется, зря Святослав обвинял почтенную женщину в предвзятости. Профилактикой педикулеза она охватила не только Розочку, но и всю группу.
– Она всегда ругается, – веско заметил мальчишка в растянутом свитере, надетом поверх старой рубашки. И вытер рукавом нос. Шмыгнул. – И есть заставляет. Все. А я не хочу все. Не лезет.
Он хлопнул ладонями по тощему животу.
– Есть нужно, – Святослав прижал пальцы к толстой шее. – А Розочка где?
Дети зашумели, кто-то кого-то толкнул, кто-то пискнул, но стоило Святославу сделать шаг, как все они разом смолкли, уставились круглыми глазенками, в которых было равно опасения и любопытства.
– А Наталья Питиримовна велела говорить, что ее нету.
– Совсем нету? – Святослав наклонился, но мальчишку это не испугало.
– Совсем, – бодро соврал он.
– И даже в кладовке?
Из-за мальчишкиного плеча выглянула еще одна голова, тоже лысая, пусть и с легким полупрозрачным пухом отрастающих волос.
– В кладовке есть! – радостно сказала девочка.
Во всяком случае, Святославу подумалось, что это именно девочка. А вот парень не обрадовался.
– Дура!
– Сам дурак! – девочка пихнула локтем, но получила по носу.
– Тише, – Святослав удержал парня. Однако тот отступать не собирался, попытался пнуть вражиню, которая, правда, от пинка увернулась весьма ловко.
– Ябеда!
– Сам такой!
И язык показала.
– Веди уже, – попросил Святослав. И добавил. – Девчонки порой вредные…
В кладовке обнаружились двое, Розочка и еще одна девочка, хрупкая, какая-то полупрозрачная. Она сидела, забившись в угол, втиснувшись между какими-то пыльными ящиками и тряпками, и держала Розочку за руку. И дрожала.
И страх окутывал ее плотной пеленой.
– Тише, – Святослав присел.
Девочка задрожала еще сильнее.
– Это Машка. Она боится. Всегда, – сказала Розочка и погладила подружкину руку. Рука была тонкой, покрытой красными пятнами и полосами расчесов. – И нет у нее никакого лишая. И вшей нет.
– Нет, – согласился Святослав, окружая чужой страх, растворяя его. – Она просто боится.
– Ага…
– Потому что не понимает, что происходит, так?
В огромных полупрозрачных глазах Машки читался уже не страх, а ужас.
– Слышишь их, да? – Святослав протянул руку, и тончайшие пальцы после минутного колебания легли на ладонь. – Людей? Их так много, и они разные?