Из комнатушки.
Из города этого опостылевшего. В новую жизнь, где она, Владимира, сумеет отыскать подходящее для себя местечко. И мужу своему она будет до конца дней за этот шанс благодарна. И сделает все, чтобы они были счастливы. А страсть? В книгах ей самое место.
– Конечно, – выдохнула она, силясь справиться с эмоциями, которые захлестнули.
– Ты сделала меня счастливым человеком. Но… пойми, я хочу поступить правильно. И мне важно, чтобы твоя семья меня приняла…
Примет.
Куда денется.
Пусть только попробует не принять.
Тонечка отщипнула краешек булочки.
– Устала? – заботливо осведомился Лешка. – Ты слишком много работаешь.
– Все работают, – Тонечка пожала плечами. – И моя работа мне нравится.
Лешка недоверчиво скривился.
А зря.
Тонечке работа и вправду нравилась, как нравилась она и Антонине. Дорога. Мерный перестук колес. Мир, что проплывает за окнами, и можно представлять себе его и людей, которые живут где-то там, понятия не имея ни о Тонечке, ни об Антонине.
Как в детстве.
– И платят хорошо. А в следующем году обещали на Москву поставить, – похвасталась Тонечка, Антонина же промолчала, что обещанного три года ждут, если не больше. Московское направление самое выгодное, на него желающих с избытком, и потому обещания эти – суть пустое.
Но Тонечка им верила.
Она вообще была на редкость легковерною. А еще тихой, незлобливой и не умеющей отстаивать свое. И чудо, не иначе, что ее вовсе не спихнули на какое-нибудь там Болотное. Или не чудо, но поддержка людей, о существовании которых Тонечке знать было не положено. Антонина и сама не желала.
– Премию вот выпишут. В прошлом году я ботинки себе взяла. Финские, – она вытянула ножку, показывая те самые ботинки, которые выглядели почти как новые. А что носы поцарапались, так Тонечка карандашиком царапины закрасила, весь вечер просидела, оттенок подбирая, но вышло очень даже хорошо. А сверху воском натерла.
– Но тебе разве не тяжело? – Лешка порой проявлял отвратительную настойчивость. – Целый день куда-то ехать… и люди опять же.
– Иногда попадаются неприятные пассажиры, – согласилась Тонечка. – Но обычно люди хорошие.
…и порой случается ей людям помогать.
Тонечке несложно передать в город сумку с вареньями или компотами, или вот картошки, или колбас домашних даже. Она передает честно, никогда-то по сумкам не лазит, за что и ценят ее.
И платят.
Когда деньгами, когда колбасами. Антонина же не вмешивается. Все этими передачками подрабатывают, потому и Тонечке можно: негоже выделяться.
– Ну а потом как? – Лешка не отставал.
И вот что он к работе сегодня прицепился? Главное, еще вчера ему до этой работы дела не было вот совершенно. А тут вдруг, словно спохватившись, выспрашивать стал.
Заботливый, чтоб его.
– Когда потом?
– Когда дети пойдут…
– Когда они еще пойдут, – Тонечка вздохнула препечально.
– Но ведь замуж выйдешь… тогда и пойдут.
Знает?
Вряд ли точно, скорее уж догадывается, потому и прощупывать надо.
…по телефону нужному Антонина доложилась, все подробно рассказала про этого вот ухажера, в которого Тонечка влюбилась бы по уши, если б ей, конечно, этакую глупость позволили сделать.
Ее выслушали.
Что передадут? И… пока молчали, а стало быть, игру продолжать следовало.
Тонечка вновь вздохнула, еще печальнее прежнего. И этот слегка театральный – Антонина мысленно поморщилась, давненько ей не случалось переигрывать столь бездарно, – не остался незамеченным.
– Я сказал что-то не то? – Лешка остановился. – Прости, пожалуйста… у тебя с женихом неладно? Поругались? Из-за меня?
Подмывало согласиться.
Отчего бы и нет? Версия-то хорошая: молодой ухажер разрушил жизненные планы. Вполне себе обычное явление, но что-то подсказывало, что самый легкий путь правильным не будет. А чутью Антонина верила.
– Нету никакого жениха, – шепотом призналась Тонечка и глазки в пол опустила. И покраснела густо-густо.
– В каком смысле нету?
– В обыкновенном. И не было никогда… – она позволила выкатиться из глаза слезинке, которая скользнула по щеке. Шмыгнула носом, жалобно-жалобно. – Понимаешь… я всегда одна… всю жизнь. Отца даже не знаю. Мамка говорила, что он летчик, в войну погиб, только… таких летчиков-перелетчиков… хватает. Имени и того не знала.
…наверняка знала. Только к чему это знание Антонине?
– В войну мы… уехали… и переезжали из города в город. Потом она умерла, и я вот одна осталась… не только я одна осталась, но…
…какое Антонине дело до других? А себя было жаль, и она слишком взрослая, чтобы не отдавать себе отчет в том, сколь сильно эта жалость жизнь портит.
– …устроилась вот, – она обняла себя, искоса поглядев на Лешку, который слушал превнимательно. – Жила… и жила… работа и дом. На танцы пару раз сходила, конечно, только… куда мне. Я и танцевать толком не умею. Простояла у стеночки и никому… и обидно так стало. А Ниночка… вот она красивая, яркая. И всегда дразнится. Сказала как-то, что я мышь серая и старой девой помру. Мне же так обидно сделалось, что я и придумала, будто у меня жених есть. Вот.
– Придумала…
– Придумала, – подтвердила Тонечка. – А потом как-то вот… неудобно было… они ведь и вправду решили, что есть. Поздравлять стали. Я потом себе колечко купила…
…благо, у Антонины было к кому обратиться, чтобы рыжьем да не по государственному курсу.
– И цветы стала приносить, говорить, что меня встречает, провожает. И все вдруг переменилось. Разговаривать и то иначе стали. И на работе тоже… вроде как если у меня жених, то и на постоянные замены меня ставить нельзя. А раньше не откажешь даже. Вот…
– То есть его нет?
Экий непонятливый.
– Нет, – Тонечка потупилась. – Я… всем врала, что он очень занятой. Что в чинах. И свадьбу будем в следующем году делать. Подготовиться надо же.
– А в следующем году что сказала бы?
– Не знаю.
…в следующем году была, да и будет, новая маска, новая жизнь, новые люди. И жених новый. Смех сказать, но ведь правда к женщине, у которой жених имеется, относятся иначе.
Серьезнее, что ли?
– Извини, – Тонечка прикрыла щеки ладонями. – Я не хотела врать, но…
– Значит, в лицо твоего жениха никто не знает?
– Нет.
– И карточку его ты тоже не показывала?
Тонечка покачала головой. Она хоть и дурочка прелестная, но не до такой же степени. Карточку покажешь чью-нибудь, так ведь потом и окажется, что человек на ней кому-то да знаком.
Что он женат.
И с детьми.
Или еще чего.
– Это отлично, – Лешка расплылся в радостной улыбке. – Это… просто замечательно.
А потом подхватил Тонечку и закружил, привлекая всеобщее внимание.
– Я ведь думал… у тебя жених и серьезно… и как мне быть было? Я ж с первого взгляда, считай, влюбился… а у тебя жених. И не хотел мешать. Согласился быть рядом.
Поцеловал даже.
Целовалась Тонечка неумело, и для того Антонине пришлось изрядно постараться. Хотя… у нее и самой опыта было немного.
– Ты выйдешь за меня замуж?
– За тебя? – Тонечка, отчаянно красная и столь же отчаянно счастливая, – порой маски берут на себя больше, чем следует, – растерянно хлопала ресницами.
– За меня! – он встал на одно колено. – Кольцо купим новое! Мое! И выйдешь за меня?! Пожалуйста… я обещаю, что сделаю все, чтобы ты счастлива была!
И вот что Тонечке оставалось.
– А твоим соседям мы не скажем. Представишь меня как своего жениха, – получив согласие, Лешка переменился, сделавшись серьезен. – Познакомиться с ними надо. Все ж таки близкие люди…
Тонечка кивнула.
Представит.
Конечно, представит. Что ей еще остается?
Глава 36
В одинаковых платьицах, в одинаковых колготках какого-то чересчур насыщенного яркого розового цвета девочки казались близняшками. На лысые головы их нашлись платочки, тоже с розовым узором, от которого обе пришли в одинаковый восторг.
А от восторга Святослав поморщился, но гасить не стал. Эмоции… не все во вред.
И ботиночки нашлись, тоже одинаковые, лакированные, с розовыми вновь же шнурочками и вышитыми блестящей нитью бантами.
– Ужас какая прелесть! – воскликнула Розочка, крутясь перед зеркалом. А потом повернулась к Матвею Илларионовичу и добавила. – Спасибо. А то мама никогда бы сюда не дошла.
– Почему?
Генерал тоже выглядел… пожалуй, что счастливым.
– Потому что всего боится.
Дива слегка нахмурилась. Боялась она, конечно, но совсем даже не всего подряд. Избранно, так сказать.
– Особенно людей. Злые они, – Розочка поставила ножку на носок, потом на пятку. Выпятила губу. Замерла. Вздохнула. И развернувшись к продавщице, что стояла рядом, схватила ее за руку. – То, что ты сделала, плохо очень. Но я помогу. Только больше так не делай, иначе точно деток никогда не будет.
Маргарита только и пискнула.
– Роза!
– Мама, ты сама говорила, что людям надо помогать. А я помогла… тут малость подправить. И она не станет жаловаться.
Ставшие зелеными глаза вперились в Маргариту, которая только и смогла, что сглотнуть.
– Потом, как в животе ребеночек заведется, ты маму мою найди. На всякий случай.
– Х-хорошо…
Розочка кивнула и руку выпустила, вновь крутанулась, уже на носочках.
– И все-таки жуть какая красота!
– Она… всегда такая? – тихо поинтересовался Матвей Илларионович, благодаря которому эта вот «жуть какая красота», собственно, и появилась на люди.
– Она просто еще маленькая, – дива дернула ухом и посмотрела на Святослава. А тот кивнул, соглашаясь, что именно в этом и дело.
Дети на то и дети, чтобы позволено было им немного больше, чем взрослым.
– А шептаться за спиной невежливо, – Розочка уперла руки в бока, сделавшись чем-то неуловимо похожей на Калерию. – И вообще… вам тоже маме показаться надо. Только без всего этого…
Она махнула рукой.