– Ведьминского? – поинтересовалась Астра. – Есть… укрепляющий?
– Устаешь?
– Очень.
Святослав вдруг почувствовал себя лишним.
– Идем, дорогая… и укрепляющий есть, и от простуды… и надобно было Ниночке сказать. Я с ней перемолвлюсь, а то ведь не дело… и тебе не дело… оно, конечно, полезно время от времени до дна силу расходовать. В пустой колодец больше прибывает, но надо же осторожнее быть…
…странно, но ни место это, ни женщина, с которой Астра прежде не встречалась, не вызывали отторжения. Скорее напротив, ей здесь нравилось.
Почти как в госпитале.
Нравился полумрак, что свил в доме гнездо. И запахи. И звуки. Смех девочек, доносившийся откуда-то снизу, и звонкий голосок Аннушки… нет, Аннушка, пожалуй, не нравилась.
Красивая.
Куда более красивая, чем Астра. И не удивительно. Сложно было бы представить женщину, которая была бы менее красивой, чем Астра. Прежде это понимание нисколько-то не задевало, напротив даже, она, Астра, принимала собственную нехорошесть как некий непреложный факт, а тут вдруг…
И на мага она глядела так… и он тоже в какой-то момент отозвался на взгляд.
Почти.
– Не ревнуй, – ведьма по-свойски подхватила Астру под руку. – Вы тут оглядитесь, а мы пока о своем, о девичьем…
И хихикнула.
– Я не ревную, – сочла нужным сказать Астра, пока ведьма себе не надумала всякого. Но от сказанного та лишь отмахнулась.
– Аннушка молоденькая, глуповатая пока… нет, голова у нее есть, но у всех молодых она через раз работает, если не реже. Ей твой маг без надобности. Ей силу показать охота.
– Он не мой.
Маг остался где-то позади, в доме, но вновь же беспокойства по этой причине Астра не испытывала. От ведьмы пахла травами и силой, и еще чем-то до боли знакомым, почти как от бабушки.
– Пока не твой, но захочешь – твоим будет, – Савожицкая отперла дверь, и не только ключами. Пальцы скользнули по косяку, стирая паутину заговора. – Он на тебя смотрит. И не только на тебя. Тоже ломаный-переломаный… время такое, девочка, целых почти не осталось. Да и к чему… те, которые целые, ломаных не понимают. Боли. Страха. Всего остального…
Голос ведьмы сделался напевен, он окутывал, успокаивая.
И хотелось всецело довериться и ему, и этой вот женщине, что втолкнула Астру в свой кабинет и дверь притворила, заклятьем закрепив.
– Я… я не понимаю.
– Себе не лги, – покачала головой ведьма и, повернувши ключ в замке, велела. – Садись вон… на пол садись. Серафима тебя держала, да выправить не сумела. Не в ее это было силах.
– И не в ваших.
За бабушку стало обидно. Да и вообще вдруг обидно, будто ком в горле стал.
– И не в моих, – согласилась ведьма. – И даже те, которые твоего рода, вряд ли смогут что-то исправить.
– Тогда зачем… все?
– Серафиме многое дано было, но многим она за дар свой заплатила. Потому тело она выправила, а душу трогать не рискнула. И я не буду. Я только страхи твои заберу.
– Все? – Астра не сводила взгляда с женщины, в которой теперь больше было ведьмовского, нежели человеческого. И ведь не скажешь, что изменилось-то.
Лицо прежнее.
А взгляд…
– Все не сумею, но некоторые – да.
– Зачем?
– Дивам время вернуться. Драконы нашему миру чужими были, оттого и выродились. Кровь их огненная – яд, которых самих же и вытравил. А вы – другое дело. Ваша сила миру нужна, без нее ему плохо и мы, ведьмы, как никто это чуем.
Она расстегнула пуговички и ловко стянула шелковое платье свое, оставшись в нижнем белье.
– Мять не хочу. А до остального… мир меняется. Он не справляется с собою, переполняется силою, которую некому брать. А от силы этой родится всякое… дурное. Как уродцы у больной бабы. Они и жить не способны, и умереть не могут. Ты ведь понимаешь?
Астра осторожно кивнула.
Не то чтобы она все понимала, скорее… чувствовала? Пожалуй, что так.
– Я хочу, чтобы ты, девочка, жила. И чтобы дочка твоя. И чтобы другие дети, не важно, какой крови. И чтобы больше их становилось, чтобы крепли корни дивьего дерева, возвращались дивьи леса, тогда и пакости всякой меньше станет… – глаза ведьмы сделались желты, что янтарь. – Но сейчас ты боишься, а потому откажешь магу. Он же гордый и уйдет. И никому от этого хорошо не будет.
Взлетели руки белыми крыльями.
– Закрой глаза… люди всякие есть… есть хорошие, есть плохие. Есть те, что ни жизни, ни крови не пожалеют, а есть и те, что последнюю кроху у голодного изо рта вынут и радоваться станут собственной ловкости… слушай меня.
Астра слушала.
Ведьма же пошла, осторожно ступая по желто-красному ковру. И вдруг ожили тканые листья, и запахло лесом, живым, осенним. И запах этот одурманил.
– …не в людях дело… но в тебе… не спеши верить каждому, но и не прячься от всех… боль по ниточке, по капельке… плачь, если выйдет.
Не выйдет.
Никогда-то не выходило.
– Не держи в себе…
Листья кружат, будто ветром невидимым подхватило, подняло, заслонило от мира. И в коконе этой ненастоящей листвы спокойно. Это спокойствие давит, заставляя острее ощутить свою слабость.
И страх.
А ведь обещала, что заберет.
– Как заберу, если ты не отдаешь? – голос ведьмы шелестел, вплетаясь в песню ветра. И в ней, помимо этого голоса, было много иных.
…Серафимы Кузьминичны.
– …сиди смирнехонько и носу не высовывай. Ясно? На вот тебе горбушку. Бери-бери… ишь, выхудла, кости одни остались. И глаза. Прикрой. Морок на тебя наводить стану, а то мало ли… с мороком всяко спокойнее.
Сила у Серафимы Казимировны течет, что вода.
Ледяная.
И лед этот обжигает, заставляет кривиться от боли.
– Терпи… тебе оно на пользу. Любая отрава, она и яд, и лекарство… мне вот яд, а тебе, глядишь, и поможет. Спи уже, вижу, что устала… и поплачь. Нет? Вот же, упрямая… слезы нужны. Когда рана кровит, то кровь из тела дурное выносит. Так и слезы душу очищают, дают ранам затянуться…
Она пытается плакать, но не выходит.
Глаза сухие.
Душа… тоже.
…шепот уносит.
– …дорогой, мне кажется, что ты позволяешь себе высказываться… чересчур уж резко, – матушкин голос доносится из-за запертой двери. – Что будет, если твои слова истолкуют превратно?
От матушки пахнет духами.
Тяжелый запах, но ей идет. В памяти Астры этот запах прочно увязан с гладкостью атласа, с мягкостью матушкиной кожи, которая бледна.
В белых волосах поблескивают камни.
Их немного, но вовсе отказаться от драгоценностей матушка неспособна. Она наклоняется, чтобы поцеловать Астру.
– Веди себя хорошо, милая. Скоро вернемся.
На отце черный фрак. Он уже натянул перчатки. Но тоже склоняется, чтобы поцеловать Астру. Треплет ее по волосам.
– Совсем большая стала… поедешь завтра в клинику?
Конечно.
И Астра поспешно закрывает глаза, чтобы это завтра поскорее наступило. Быть может, ей даже позволят не только смотреть, но и поделиться силой с кем-нибудь.
Не будет завтра клиники.
Ночью родителей заберут. И нянька исчезнет. И…
Душа треснула, снова, по старой ране, на сей раз едва не пополам, отворяя запертую боль. И слезы потекли потоком, с которым Астре было никак не справиться. Она пыталась их запереть, вернуть, понимая, что так неправильно, но не умея иначе.
– Плачь, – прошептал ветер голосом ведьмы, и в нем почудилось сочувствие, но это неправда. Все знают, что ведьмы не умеют сочувствовать.
А дивы – плакать.
Карина ДеминаКоммуналка 2: Близкие люди
Глава 1
Святослав пошел следом, потому как не понравилась ему идея оставлять диву наедине с Савожицкой. Пусть ведьма была старой и опытной, но при всем том она все же оставалась ведьмой. А с них станется голову заморочить.
– Не стоит, – сказала Аннушка, когда Святослав уже решился было открыть дверь. – Не надо мешать наставнице. Она… не повредит диве.
– Так уверены?
Она стояла у лестницы, опираясь на нее обеими руками, выгнувшись так, что будь Святослав менее опытным, подумал бы… нехорошо.
– Уверена, – Аннушка мурлыкнула и, намотав светлый локон на палец, потянула его, запрокинула голову, провела языком по губам. – Она давно… собиралась познакомиться. Все говорит, что ведьмы слабеть стали, потому как дивный народ почти истребили. А не станет их вовсе, то и мы исчезнем… и вы… и будет мир бессильным. Как в таком жить?
Она оттолкнулась от перил, выпрямляясь, принимая другую позу, тоже вполне себе определенного свойства. Интересно, многим уже голову задурила?
– А дети где? – поинтересовался Святослав.
– Дети? – в ведьминых очах, темных, что спелая вишня, мелькнула тень разочарования. Но не стоило надеяться, что Аннушка отступит. Ведьмы порой проявляли редкостное упрямство. Что ж… – Дети заняты… играют.
– Где?
– Там, – она указала вниз. – Они там… а мы здесь… только мы вдвоем.
Она подходила медленно, притом умудряясь покачивать бедрами, изгибаться, будто в танце. И стало жарко… так жарко, что Святослав позволил себе засмотреться на эту… ведьму.
Как ее еще назвать?
И она, почуяв близость добычи, растянула в улыбке полные губы.
– Мы ведь можем заняться чем-нибудь… интересным… например… поговорить, – голос ее сделался низок, и прорезалась в нем характерная хрипотца.
А тонкая ручка легла на плечо, примеряясь, как половчей обнять.
Святослав позволил.
Вот только вторую руку перехватил, поднес пальцы к губам. Ведьма засмеялась и… что ж, молодая, неопытная, учить ее и учить.
– Тебе что велено было? – спросил он, зацепившись за взгляд.
Вцепившись в него.
Продавив и дар, и разум. Он не пытался больше скрывать свою силу, но напротив, позволил ей раскрыться, сковать ведьму. Та дернулась было и…
– Тебе было велено за детьми приглядывать, так?
Он не позволил ей отпрянуть.
А вот руку с плеча убрал, так, что она почувствовала, каково это, когда собственное тело подчиняется чужой воле. И страх сменился паникой. И она закричала бы, позвала бы на помощь, если бы могла.