– Это невозможно, – сказала Астра, отступая от кушетки.
– Почему?
– Потому что невозможно.
– Это, позвольте заметить, абсолютно ненаучно.
– Зато правда, – она посмотрела на человека с жалостью, как на того, кто в силу рождения своего, способностей, просто-напросто не может понять простейшей истины. – Мертвому живым не стать.
И эти ее слова дали Святославу то, чего не хватало во всей этой истории.
Смысл.
– Не стать, – медленно повторил он. – Но… если очень хочется?
Глава 8
Калерия сидела на подоконнике и лузгала семечки. Вид у нее был презадумчивый, даже мечтательный немного, и Ингвар залюбовался.
Такою же, задумчивою и мечтательною, он впервые увидел ее, тогда, перед самым боем. И семечки она от также лузгала, пусть и устроившись не на подоконнике, но на броне боевого голема. Голем свернулся калачиком, и казалось, будто и вправду способен он греться на солнышке.
– Ты красивая, – сказал Игнвар, как тогда. И Калерия вспомнила, улыбнулась.
А тогда хмурилась.
И теперь едва заметная складочка пролегла по лбу.
…там, под Прохоровкой, от нее пахло ромашками и липовым цветом, медом, разнотравьем луговым. И солнце путалось в распущенных ее волосах, играло влажными прядями. Тогда он не видел ни выцветшей до бела гимнастерки, ни босых ног, ни развешенных на боковых шипах голема тряпок.
Он смотрел на женщину и понимал, что уже не отпустит ее.
Что бы ни случилось.
– Неспокойно, – сказала она. – Не знаешь, когда топить станут?
И поежилась зябко.
– Шуба нужна? – усмехнулся Ингвар.
– Нужна, – Калерия тряхнула головой, и волосы, собранные на затылке в пучок, рассыпались, упали тяжелыми прядями. И вовсе незаметна в них седина, и вовсе не так ее и много, чтобы беспокоиться. – Медвежья.
И глянула искоса, с насмешечкой.
В тот день она тоже вот так глянула на него, сверху, пусть и зная, что в ином своем обличье двуипостасный с легкостью на голема вскарабкается. Но не испугалась, ни первого обличья, ни второго, ни даже наготы его, взгляд не отвела, но прядку за ухо заложила и спросила:
– Семак хочешь?
А он сел на прогретую землю и коротко тявкнул.
– Да ладно, чего я там не видела, – ответила Калерия и рукой махнула, едва не рассыпав семки. – Можно подумать один ты бегаешь.
Почему-то слова эти задели за живое. Бегал-то Ингвар не один.
И как знать, кто еще из стаи заметил такую чудесную женщину? А потому преодолев прежде несвойственную ему стыдливость, он поднялся и спросил:
– Замуж пойдешь?
– За тебя? – а она не удивилась. Разве что самую малость.
– За меня.
– Неа.
– Почему?
Стало обидно. Он ведь хорош. Силен. И первый в стае. И стаю примет, потом, когда вернется домой…
– Я тебя, охламона, в первый раз вижу, – сказала Калерия, – и сразу замуж зовешь. Откуда мне знать, что ты за человек.
И потянулась на солнышке, а золотые волосы ее растеклись рекою.
– Да и ты… меня тоже в первый раз видишь, – добавила она. – И откуда тебе знать, что я за человек?
– Мой.
– Твой, не твой… – усмешка ее вдруг стала кривоватою. – Что, не слышал, чего про таких, как я говорят? Про то, где на войне бабское место?
Ее место было внутри боевого голема первого уровня, массивного создания, способного преодолеть и мертвополье, и темные пути. Огромного, почти неуязвимого, как кажется снаружи, да только горели они неплохо, особенно под асверским зеленым огнем.
– Плевать, – он дернул головой, сразу решив, что если кто пасть откроет, то без зубов останется. И не потому, что ему, Ингвару, есть дело до дураков. Но их дурость огорчает чудесную женщину, которая обязательно станет женой Ингвара.
Ее боги судили.
Даже если сейчас никто в богов не верит.
– Сейчас плевать, а потом…
– Докажу.
Отступать он не собирался, а она, посмотрев снисходительно, как на болезного, сказала:
– Что ж, докажи… по ночам все одно холодно, так что справишь мне шубу, тогда и про замуж поговорим.
Ингвар сразу подумал, что с шубой быстро не выйдет, мех у зверя летний, легкий, надобно будет осени ждать, но он подождет, главное, не потерять. А женщина, разом будто позабыв и про шубу, и про предложение его, поинтересовалась:
– Так семак будешь? Мне тут в одной деревеньке насыпали…
– Буду, – решился Ингвар.
Так они до вечера и сидели, наслаждаясь тишиной и солнцем, разговаривая о чем-то, что не имело отношения ни к войне, ни к ним самим. И уже потом, когда прозрачные летние сумерки добрались-таки до перелеска, запели соловьи, а Калерия сказала:
– Завтра будет горячо… ты там осторожней, ладно?
– Беспокоишься? – ему это вот беспокойство было приятно. – Кавалеров мало?
– А то. Шубы ж ты пока не принес, – она дернула плечом. – Кавалеров-то хватает, а шубы так и нет…
…шубу он справил, правда, ждать и вправду пришлось. Медведей в лесах, посеченных бомбами, подпаленных огнем и силой, не осталось.
Да и отец…
Не одобрил.
– Будет тебе новая шуба, – Ингвар обнял женщину, которая доверчиво приникла к плечу. – Что случилось?
– В том и дело, что… ничего, но не спокойно. Вот тут, – она положила ладонь на грудь. – Будто душит что-то, а что… не нравится мне Ниночкина затея. Да и тетка ее просила приглядеться к этому… художнику. Остальные не лучше.
Она вздохнула.
– Осляпкин опять же… что у него искали?
– Понятия не имею, но схожу, тоже поищу.
– Сходи, – согласилась Калерия, закрывая глаза. – Тебя спрашивали…
– Кто?
– А… опять какая-то девка из ваших, сказала, что отец твой прислал.
Ингвар фыркнул, услышав в голосе жены ревнивые ноты.
– Красивая?
– Вечером придет, тогда и решишь, красивая или нет… сказала, что я уйти должна, оставить тебя в покое, раз уж не сподобилась родить.
Ингвар поморщился, дав себе слово, что завтра позвонит-таки в общину, впрочем, понимая, что толку от этого не будет совершенно. Отец отличался обычным для двуипостасных упрямством.
Так что не поможет.
Но позвонить позвонит.
Попросит больше не лезть в его жизнь. И девицу отошлет. Девице много не понадобится, хватит одного разу рявкнуть хорошенько… а вот с отцом сложнее.
– Мне перевод предлагают, – сказал он. – Тут… неподалеку. Полигон. Особый. И при нем военный городок. Я так понял, что военный. На мне охрана. Обеспечение порядка. Жилье обещают. Дом. Там… сказали, что деревня была, но после войны не стало. Дома подправить надо, но в целом вполне они для жизни годятся.
– И… когда? – тихо спросила она.
– Если соглашусь, то недели через две-три. А там… сказали, и тебе работа найдется. Если захочешь. Люди нужны… а нет, то останешься тут. Недалеко. Буду приезжать, когда не на дежурстве. Но…
– В городе тяжко?
Он кивнул, чувствуя себя виноватым.
– Мне тоже, – призналась Калерия, прижимаясь к мужу. – Я ведь не из местных и… давит все. Камень один. Особенно осенью вот.
– Я и подумал, что, может, вариант и неплохой… тут в городе… и вправду не то, – он поморщился, потому как получалось, что жалуется, хотя дело вовсе не в жалобах, а просто в неспособности его, Ингвара, в городе существовать. Пусть даже ведьмины зелья и успокаивали ту другую, тревожную, натуру, да только все одно не нравилось ему.
Слишком много людей.
Запахов.
Железа.
Тесно. Душно. И злит все, а злость не уходит, накапливается, и появляется страх, что прав был отец, говоря, что Ингвар не справится, что любовь любовью, а натура свое возьмет.
– Езжай, – Калерия погладила его. – Тебе ведь хочется.
– А ты…
– И мне хочется… чтобы дом. Я кур заведу… яблоневый сад посадим, такой, как у папки был… помнишь?
Помнит.
И как свататься приехал, привез треклятую шубу, и застыл у ворот, не находя сил войти. А потом, вечером, они собирали эти самые яблоки, которых в том году уродило больше, чем когда бы то ни было, и стеснялись смотреть друг на друга.
– И козу, – решилась Калерия. – Когда коза есть, это ведь хорошо?
– Не знаю. Я с козами как-то… не очень… – он улыбнулся.
И Калерия поняла, что все-то у них еще будет. С детьми не сложилось? Так ведь взять можно кого… сирот-то хватает. Или племянников приглашать чаще, тех, что маленькие, сестра-то вон жаловалась, что тяжело ей с семерыми, не понимая, до чего больно читать эти письма.
– Заведем, – твердо сказала Калерия. – Тогда и научишься, и с козами, и вообще…
И решение это, принятое вот так, просто, – куда ей ехать, кем работать, где жить? – показалось вдруг единственно правильным.
Малость осталось.
С делом разобраться, и с Осляпкиным опять же…
…Антонина глядела на знакомый дом, все еще сомневаясь, стоит ли тревожить покой человека, который определенно не обрадуется ее визиту. Однако чутье, доставшееся то ли от матушки, то ли от отца, чье имя так и осталось неизвестным Антонине, подсказывало, что идти нужно.
Не сейчас.
Погодить, пока станет темнее, нет, не совсем, чтобы ночь. Ночью многие местные собак спускают по старой привычке. И пускай собаки Антонине не страшны, но лай же поднимут, народ взбаламутят.
Она пойдет в сумерках, когда мир наполняется тенями, и сложно среди них отыскать тех, что плоть имеют. А пока она понаблюдает, издали, сродняясь с зарослями, что подобрались к дому вплотную, прячась в сыром их нутре, прислушиваясь.
Приглядываясь.
Розы тихи.
И света в окнах нет, что неправильно. Старики редко уходят из дома, а уж чтобы на ночь глядя. И соседка тревожится. Дважды уже подходила к забору, глядела на дом и отступала. И возвращалась.
Вновь появилась, уже на улице.
Помялась у калитки, но все же, решившись, толкнула ее. Вошла. Огляделась. Тихонечко пощупала розовый лист.
– Ефим Петрович! – крикнула она громко. – Вы дома?
Тишина.
И соседке становится не по себе. Антонина сжалась в комок. Ну же, уходи, убирайся, безобразно любопытная баба, которая выбрала именно сегодняшний вечер, чтобы любопытство утолить.