– Нет, – у него получилось сказать, а в следующий миг Святослав пожалел, что вообще шевелил губами: горло не просто саднило.
Драло.
Как в детстве.
– Это хорошо, – дива кивнула. И волосы рассыпались по ее плечам. Серебряные. Льдистые. И сама она тоже ледяная, потому и поит прохладой.
Мысли определенно путались.
– У тебя ангина, – сказала она серьезно. – А взрослому человеку от ангины умирать как-то стыдно, что ли…
– Тогда не буду, – просипел Святослав. И улыбнулся. А она положила ладонь на его лоб и тоже улыбнулась.
– Это хорошо… ты не уходи больше, ладно?
И эта просьба была до того жалобной, детской, что захотелось пообещать, что он, Святослав, в жизни никуда не уйдет и ее не оставит. Никогда и ни за что.
Глава 18
Ноябрь пришел.
Вот просто взял и пришел, да не один, но с серой мутной пеленой, что затянула небо, с дождем, который шелестел уже третий день кряду и явно не собирался прекращаться, с теплыми вдруг батареями и суетой, к которой Астра прислушивалась настороженно.
Ноябрь она не любила.
Эти вот холод и сырость, спастись от которых невозможно было и под одеялом, да что там под одним, как-то она, желая, наконец, согреться, забралась подо все, что только нашлись в комнатушках, и не помогло. Не любила за сонливость, за желание просто свернуться клубком и лежать, лежать до самой весны.
За запотевшие стекла, за которыми ничего-то не разглядеть.
И лужицы воды, что скапливались на подоконнике. Но главное – за ту тоску, что появлялась в душе, забирая жалкие остатки сил.
Пожалуй, и зима-то переносилась легче, чем этот вот один месяц.
Но он пришел.
И все будто бы замерло.
Маг болел, выбираясь из своей болезни медленно и муторно, пусть больше он и не уходил туда, где пролегала грань между живыми и мертвыми, но и поправляться не спешил. И Анатолий Львович, которому Астра все-таки решилась позвонить – он-то в людях куда больше понимает – лишь покачал головой:
– Тяжелый случай, – сказал он позже, уже на кухне, где был усажен за чай. И ради чая этого появился и старый самовар, и шишки, и жестяная коробка, в которой хранился чай и мандариновые сушеные корки. – К сожалению, организм ослаблен, и не только физически.
На кухне собрались все.
Эвелина вынесла банку икры, которую тотчас подвинула к себе Ниночка, заявив, что никто-то, кроме нее, естественно, не сумеет оную икру на бутерброды намазать.
В конце концов, у Ниночки опыт, а сама Эвелина от дел обыкновенных далека.
Спорить та не стала.
– Всем нам нужен отдых, – задумчиво произнес Анатолий Львович, разглядывая не столько бутерброды с икрой, которые Ниночка раскладывала по тарелке аккуратно, сколько саму Ниночку.
И та, чувствуя внимание, тянула шею.
Задирала подбородок.
Краснела даже, чем вызвала недоуменные взгляды Виктории и Владимиры.
– Но ведь поправится? – уточнила Калерия, занимавшаяся куда более прозаическою колбасой.
– Поправится… с Астрою точно поправится, – и Анатолий Львович вытащил из кармана носовой платочек, которым принялся старательно натирать стекла очков. А потом, глядя в сторону, словно извиняясь, произнес. – Документы пришли… разрешение… и велено кабинет выделить для индивидуального приему.
Астра же кивнула.
И… не почувствовала ничего. Это, конечно, потому как ноябрь пришел. В ноябре тяжело радоваться, даже когда происходит то, чего ты ждал долго-долго. А может, не в ноябре дело? А в том, что она и вправду слишком долго ждала, вот и устала. И…
– Ты ведь вернешься?
– Вернется, – ответила за Астру Ниночка. – Что? Куда ей еще? Она у нас ничего, кроме как лечить, не умеет. Зато лечит хорошо. Жалко, что не все поправить можно.
Ниночка пальцы не облизала, как обыкновенно, но с нарочитой аккуратностью вытерла о салфетку.
И добавила:
– Нет у меня больше жениха…
– Было бы о чем горевать. Может, оно и к лучшему, – сказала Тонечка и первой бутерброд цапнула, с икрою. И отправила в рот.
Она тоже изменилась.
Из-за ноября? Или по другой какой причине? Главное, что вдруг исчезла прежняя светлая веселая девочка, которая всегда-то радовалась жизни, и оказалось, что все снова было не так.
У девочек не бывает морщин, пусть и легких, едва заметных.
Или вот седины, которую Тонечка красит, а она не закрашивается. А еще не пахнет от них иным, беспокойным.
– Может, – в кои-то веки Ниночка не стала спорить, но бутерброд тоже взяла. – Если он сейчас маму ослушаться не посмел, то что потом было бы?
– Сочувствую, – как-то не слишком сочувственно произнес Анатолий Львович и тарелочку поближе подвинул. К Ниночке.
Фыркнула Владимира.
Задумчиво покачала головой Виктория, тронула руку, на которой поблескивало золотое кольцо.
– Странно это все, – сказала Эвелина, которая не ела, не пила, но лишь куталась в длинную белоснежную шаль. Шаль эта была из тех, старых, сделанных еще в ином мире, но за годы не утратила она ни легкости своей, ни теплоты. Вот только Эвелина, кажется, так и не сумела согреться.
Из-за того камня?
Или потому что генерал ее вдруг исчез? Был, был, а потом взял и исчез. И, наверное, ей обидно, больно даже, но она прячет боль, только кольцо, им подаренное, не снимает. Верит?
Сложно верить людям.
– Идем, чего боишься? – на кухню заглянула Розочка, за которой угадывалась серая тень Машки. – Чай пить будем… что? Да ладно, никто тут не злится…
– Никто, – подтвердила Калерия. – А чай пить надо, с вареньем.
Астра не удержалась, поцеловала Розочку в макушку, над которой уже поднималось серебристое облако волос, и потому сама Розочка походила на одуванчик. В сад девочки так и не ходили.
И… не надо.
Астре спокойнее, когда они здесь, в квартире, когда она чувствует и слышит обеих. И может унять, заговорить Машкины страхи, которых слишком много для одного ребенка.
– Варенье я люблю. Здрасьте, дядя Толя… а у нас вот! Машка есть! – Розочка потянула подругу за руку. – Она хорошая, только боится. А когда Машка боится, то и все вокруг тоже боятся. А дядя Свят говорит, что это потому…
Звонкий Розочкин голос доносился с кухни.
Астра же…
Она тихо вошла в комнату, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать происходящее. Она подобралась к кровати на цыпочках, стараясь не шуметь, но маг все равно проснулся, открыл глаза и сказал:
– Привет.
– Как ты?
– Лучше.
Ложь. И совершенно бессмысленная, потому что она, Астра, видит правду. И воспаленное горло, и бронхи с сизоватым налетом болезни, который она счищает, счищает, а он появляется снова. Видит жар, и еще ту самую непонятную усталость, что является истинной причиной болезни.
– Пить хочешь?
– Хочу.
Банку с болтушкой из малинового варенья заворачивали в полотенце и ставили к самой батарее, чтобы медленнее остывала. Болтушка была сладкою и теплой, но жажду утоляла.
Он пил осторожно, маленькими глотками, а Астра помогала держать кружку. И его пальцы накрывали ее руки, а потом, напившись, он не спешил отпускать Астру.
Она же не спешила отступать.
Так и стояли.
Она стояла. Он лежал. Смотрели друг на друга, не зная, что делать с молчанием этим и вообще…
– Что там? – он задавал один и тот же вопрос, каждый день, а Астра отвечала:
– Все по-прежнему.
И маг хмурился. А она все-таки убирала кружку, на подоконник, прямо в лужу, которая успела набраться с прошлого раза. Воду Астра стряхнет в кружку, все равно ее мыть, а с кухни принесет другую.
Но ведь дело не в кружках или воде.
Не в дожде, что шелестит по ту сторону стекла. И не в маге.
– Странно.
Он садился.
Ему бы лежать, но разве можно заставить мужчину, твердо решившего, будто он совсем-совсем даже почти уже здоров, лежать? И Астре оставалось лишь хмуриться и взбивать подушку.
Пытаться.
Подушку у нее отбирали, чтобы запихнуть под спину.
– Казимир не звонил?
– Я… позвонила.
И звонок этот дался нелегко. Астра целый вечер решалась-решалась и никак не способна была решиться, а потом раз и сняла тяжелую трубку, и даже голос не дрогнул, когда попросила соединить ее с номером…
Соединили сразу.
И ответили тоже сразу. И выслушали.
– И что он?
– Сказал, чтобы ты выздоравливал. И что… исследования пока приостановлены. Ввиду инцидента… что, возможно, заражение произошло именно из-за них…
…и это ложь, пусть озвученная сухим равнодушным голосом. Никто из тех, спрятавшихся в подвале, не был виноват, что человек едва не стал нежитью, как не был виноват и сам человек.
– А про… остальное?
– Сказал, чтобы ты выздоравливал. Что… пока наблюдают.
Она даже вышла во двор, пытаясь понять, кто именно наблюдает и как, но не поняла, только промокла и озябла. А вернувшись, увидела, что девочки уснули, как обычно, на кровати, заняв ее всю.
– Хорошо, – маг говорил с трудом, и часто сглатывал, и кадык на тощем его горле дергался, и видно было, что глотать ему тяжело, неудобно, как и говорить.
И он замолкал.
Астра же присаживалась на край кровати. Ее сил, которых стало намного больше, чем прежде, все равно не хватало. То есть, хватало, чтобы очистить бронхи и с легкими поработать, восстанавливая их, чтобы снять хроническое воспаление в почках и камни в желчном пузыре растворить.
Она исправляла все потихоньку.
Понемногу.
Но вот усталость… она мешала, и всякий раз получалось, что эта вот усталость все портила. Будто сам маг не желал меняться.
Бестолочь.
– У тебя сила прохладная, – он закрывал глаза и откидывался на подушку. Дыхание выравнивалось, становилось глубоким и чистым. – Как вода летом… ключевая… там, где я рос, был ключ. Недалеко от дома. И мы бегали за водой. Леденющая даже летом…
– Нельзя летом пить леденющую воду.
Наверное, нужно было говорить о другом, о по-настоящему важных вещах, которые волновали Астру. О девочках вот. Сколько им сидеть в квартире? Вдвоем им не скучно, но все равно, нельзя же прятаться вечно. А отпускать их в сад или хотя бы во двор страшно.