– То есть, дива тебе не интересна? – уточнила Антонина.
– Дива? На кой ляд мне дива? Мне только дивы и не хватает, – этот голос звучал на редкость жалко, вот только жалости у Ниночки не было, одно лишь раздражение. – Мне бы с одною сладить… думал, скоренько… влюбится, я попрошусь вниз, типа работу научную делать. А там уже и документики приберу… мне бросили маячок, как найти. Но не вышло… может, того… платить хорошо обещались. Я бы поделился, когда б кто поспособствовал. Я ж не гордый, я понимаю…
– Вон пошел, – сухо ответила Антонина.
И человек ушел.
А дверь открылась.
– Выходи, – Антонина смотрела в темноту, но Ниночке все одно было… неуютно. Пожалуй. Но притворяться, что ее здесь нет и что ничего-то она не слышала, Ниночка не стала.
Не дура.
– Замерзла просто жуть, – сказала она честно.
– Извини.
Сказано это было сухо, без тени раскаяния, впрочем, откуда ему было взяться?
– Ведьм зря считают болтливыми, – на всякий случай уточнила Ниночка.
Антонина смотрела.
Стояла и смотрела. Глазища темные и жутью веет, что от них, что от самой Антонины. Прямо-таки и хочется на балкон вернуться. Но Антонина дверь закрыла. Кивнула.
– Завтра меня здесь не будет.
– Хорошо… то есть… удачи, что бы там ни было, – это Ниночка сказала вполне искренне. – И торты… не все есть можно. Один я уронила. Нечаянно… второй…
– Ворона украдет.
– Весь?
– Вороны нынче сильные пошли, – пожала плечами Антонина. – Идем… а то все представление пропустишь.
[1] На самом деле торт «Киевский» в массовое производство вышел несколько позже. Но достать его было действительно непросто, поскольку изготавливали торт в Киеве. А потому подобный торт – это не только показатель состоятельности, ибо и он изначально был недешев, но и статуса, позволяющего оплатить доставку.
Глава 21
Святослав закрыл глаза и прижался затылком к стене. Не то чтобы это как-то помогало, поза была, честно говоря, не самой удобной, но на этом неудобстве можно было сосредоточиться.
Зацепиться.
Все-таки следовало признать, что после болезни дар вернулся, но… теперь Святослав знал, как легко потеряться в себе. И это пугало.
– Сидишь, да? – поинтересовалась Розочка, устраиваясь рядом.
– Сижу.
– Пойдешь?
– Пойду.
– И мама?
– И она.
– Она не хочет.
– Я знаю.
– И ты не хочешь, – это не было вопросом. Розочка озвучивала вещь очевиднейшую.
– И я не хочу, – согласился Святослав.
– Тогда зачем?
– Потому что надо.
– Странные вы, – Розочка сидела на краю кровати и болтала ногами, отчего кровать подрагивала и поскрипывала, и вновь же эти скрипы мешали сосредоточиться.
А надо бы.
Гости здесь, рядом, и Святослав вполне способен дотянуться до каждого. Нет, многого он на расстоянии не сделает, но хотя бы прощупать слегка смог бы.
Убедиться, что прав.
Или что не прав.
А он сидит и чего-то ждет. С Розочкою, которой следовало бы быть не здесь, разговоры разговаривает. И Машка здесь же.
Она молчит, но присутствие ее ощущается, все то же беспокойство, страхи, количество которых за прошедшие дни нисколько не уменьшилось. Да и что он хотел? Времени прошло всего-ничего. Главное, что блоки Святославовы держались, да и сама Машка не проецировала собственные страхи вовне.
– Мы не странные, мы взрослые, – ответил он во поддержание беседы.
– Это то же самое, – Розочка отмахнулась. – Правда, Машка?
Машка кивнула.
И вздохнула.
Потрогала кружевной колючий край платья. И зажмурилась, пытаясь справиться с робким своим счастьем. Это незнакомое ей чувство пугало девочку, а Святослав понятия не имел, что делать с этим страхом.
И с остальными тоже.
Он ведь в детях не разбирается совершенно.
Он все-таки открыл глаза, убеждаясь, что не обманулся. Розочка рядом, Машка на стуле. Обе в одинаковых клетчатых платьицах с пышною юбкой и красными пуговичками. Пуговички начинались под округлым воротничком и спускались до самого края подола. Красными были и вишенки, вышитые на карманчиках, и бантики, к этим вишенкам прикрепленные. Они вовсе походили друг на друга. Бледные, полупрозрачные, с синеватою кожей, с огромными глазами, с головами крупными, на которых пробивался пух отрастающих волос. Только у Розочки уши еще оттопыривались, несуразно огромные, заостренные.
И клыки были видны, когда улыбалась.
– Вы к ним не лезьте, ясно? – велел Святослав. – Сидите у себя. То есть, у меня. Что бы ни случилось, сидите. Ясно?
Розочка кивнула. И Машка с нею. И захотелось плюнуть на все договоренности, забрать детей и убраться, предоставив почетное право воевать с нежитью другим, тем, кому эта самая нежить вдруг показалась особо ценным призом.
– Ты не нервничай, – Розочка почесала кончик уха. – Мама говорит, что много нервничать вредно для здоровья. А у тебя его и так нету.
– Тогда не буду. Что тебе принести?
– Ничего, – Розочка указала на стол, на котором уместилось с полдюжины тарелок. – Нам тетя Лера всего принесла. И тоже сказала, чтоб не лезли. И дядя Ингвар… только…
Она вдруг посерьезнела, а зелень глаз стала нестерпимо яркой, почти как та, в несуществующем болоте.
– Сами вы не справитесь.
– Справимся, – у него получилось сказать это ровно и уверенно. – Конечно, справимся.
Он вышел, прикрыв за собой дверь.
И услышав:
– Все равно они странные. Правда, Машка?
О чем могут говорить чужие люди, собравшиеся за одним столом? И недолгое молчание было нарушено нарочито-радостным восклицанием:
– За милых дам! – и вальяжный мужчина, одетый с той вольностью, которую может позволить себе далеко не всякий, поднимается со стула.
В руке он держит рюмку на высокой ножке. Мужчина слегка покачивается, он хочет казаться пьяным, но Святослава не так просто обмануть. Он слышит эхо его разума, пусть и укрытого за щитом амулета.
Знал?
Готовился?
Или просто на всякий случай захватил? В силу привычки?
– Да, да, – следом поднимается светловолосый парень в нелепом костюме. Он одергивает пиджак и старательно улыбается, но взгляд его холоден, а Святослав с трудом сдерживает улыбку.
Снова щит?
Амулеты подобного толка – редкость, а тут, считай, на каждом втором.
– Хотелось бы сказать, что я очень рад… да, очень рад… – парень провел ладонью по волосам, играя в смущение. Посмотрел на Антонину. – Что у меня получилось познакомиться с людьми… столь… интересными. Тонечка много о вас рассказывала.
Двое других закивали.
И обменялись ревнивыми взглядами.
Игра.
Странная пьеса, частью которой стал Святослав, как и дива, которая казалась безразличною и отрешенной. А еще невероятно хрупкой. И в платье ли дело, в том, что впервые село по фигуре, отчего отвести взгляд от этой самой фигуры оказалось задачей почти невозможной.
На диву смотрел не только он.
– Тогда выпьем! – возвестил Путятин, опрокидывая рюмку. И головой затряс, и заулыбался еще шире. – Ах, хорошо пошла… а стол-то, стол… сразу видно, хозяюшки. Ниночка, душа моя…
Ниночка фыркнула.
Стол и вправду был хорош.
Заливной язык и красные горы селедки под шубой, увенчанные майонезными цветами. Тонкие узоры из нарезанных колбас.
Фаршированные яйца.
Салат оливье в хрустальных лодочках.
Рулеты.
Пироги.
И что-то еще, вовсе уж непонятное. Запахи мешались, и оборотень вздыхал, морщился, глядя на супругу, которая тоже казалась задумчивой.
– А был в мое время один случай… – Путятин говорил громко. – В самых верхах… попросили меня написать портрет одной дамы, непременно в костюме. Восхотелось ей, стало быть, образ примерить…
– …и вот еще я ему говорю, что, значит, не следует опираться в работе на одну лишь теорию переменчивости поля, поскольку и сама она представляется в высшей степени сомнительной.
Чуднов ел аккуратно, разрезая колбасу ли, мясные ли рулеты или даже бутерброды на одинаково ровные кусочки, которые один за другим отправлял в рот и тщательно пережевывал. При этом на лице его оставалось выражение то ли задумчивое, то ли безразличное. И Святослав готов был поклясться, что весь этот процесс – лишь дело привычки, а на самом деле ему глубоко безразлично и содержимое тарелки, и все, что на столе стоит, и все, кто за этим столом сидят.
Он вытирал руки.
И губы.
И продолжал говорить, оживляясь лишь тогда, когда разговор касался странных, одному ему понятных тем. И было очевидно, что именно этот человек таков, каким и выглядит. Он не играет.
Он… смотрит на диву с интересом, не с мужским, но с сугубо научным интересом, от которого Астра хмурится.
– …и в современном мире важно, чтобы наука тоже шла современным путем! Нам нужно не просто совершенствовать наследие былых эпох, но совершать новые открытия…
– Асверы уже совершили, – не выдержал Ингвар и головой тряхнул. А в темных волосах его мелькнули острые иглы.
Он еще не сменил обличье, но уже находится на грани того.
И потому говорит сквозь зубы, рта не размыкая, не желая показывать, что преображение началось, что клыки уже подросли, а сами челюсти слегка изменили форму. Калерия, ощутив неладное, поглаживает мужа, и тот успокаивается.
– Да, конечно, выбранный ими путь аморален, – спокойно соглашается Чуднов, разрезая кусочек вареного языка. – Но в то же время нельзя отрицать, что благодаря их решительности наука совершила прорыв! И теперь мы знаем куда больше, чем до войны.
Руки Святослава сами сжимаются, а дышать становится тяжело.
Прорыв, стало быть…
Его накрывает желание перегнуться через стол, подцепить галстук и затянуть потуже, а потом заглянуть в глаза, где он наверняка увидит недоумение, и позволить увидеть все то, что видел Святослав.
На кулак ложится легкая ладошка.
– Он не поймет, – шепотом произносит Астра. И слышит ее только Свят. А гнев уходит, тает, что лед под весенним солнцем.