Смена формы происходит инстинктивно.
– Не то чтобы я вовсе возражал против такого соседства.
Бешенство туманит разум.
Бешенство пробуждает те самые, почти забытые, первозданные инстинкты, которые превращают разумное существо в тварь.
А блокиратора у Свята нет.
И ничего-то нет.
Он вытирает вспотевшие вдруг руки о штаны. А тварь… тварь не спешит бросаться. Она просто стоит. Смотрит.
И… если осторожно…
…двуипостасные чувствительны. И к ментальному воздействию особенно. Неподатливы. Звериный разум имеет свои преимущества, но если…
…прямое воздействие не годится, а вот понизить уровень агрессии можно.
Попытаться.
Тварь зарычала, и голос ее отразился от стен.
– …твоя жена расстроится, если ты сделаешь какую-нибудь глупость. Подумай.
Думать они в подобном состоянии не способны, именно поэтому в старой империи оборотней и относили к существам условно разумным. Поневоле начинаешь думать, что не зря.
Взгляд красных глаз выдержать не так и просто, но Святослав справляется. И говорит уже куда как спокойнее.
– К слову, где она? Калерия. Ты помнишь?
На имя это оборотень откликается тяжелым рыком, голова его пригнулась, а на загривке поднялись иглы.
– Потерял? – произнес Святослав с сочувствием. – И я потерял… не ее… у тебя Калерия. Калерия тебя любит. Ты это знаешь. А у меня Астра. Помнишь?
Сердце болезненно сжалось. И Святослав с трудом удержался, чтобы не закричать, чтобы не позвать. Глупо звать женщину туда, где скалится полубезумная тварь.
– Калерия – мудрая женщина. Она мне помогала. И Астра. Всем помогала.
Иглы опадали одна за другой, и краснота уходила, да и пропало ощущение, что, стоит дернуться, и тварь нападет.
– Надо их найти, – Святослав решился сделать шаг. – Обеих. Мало ли… женщины слабые, а ты сильный… ты меня помнишь?
Зверь склонил голову.
…в прежние времена двуипостасным запрещено было селиться вблизи городов и деревень, равно как и появляться на территории человеческих поселений без особого разрешения. А давали его вкупе с блокирующим ошейником.
Двуипостасные людей не любили.
Люди двуипостасных сторонились.
– Помнишь… Ингвар, я думаю, что теперь ты меня слышишь. Если да, то… кивни, что ли?
Зверь осклабился, а потом склонил голову.
– Насколько ты себя контролируешь?
Еще один вздох, куда более тяжелый.
– Ясно… не важно, как-нибудь справимся. Сможешь не сожрать, если я прикоснусь?
Губа дернулась.
– Да не буду я тебе в голову лезть, не хватало еще… по каждой голове шариться – никакого здоровья не хватит, вот честное слово! Я просто хочу помочь. Ты все еще нестабилен, а если со мной…
Святослав говорил спокойно и уверенно.
Получалось.
Как-то получалось.
И идти тоже. Слабость все еще была, но с нею он тоже справится. А пока… шаг и еще шаг, главное, не замолкать.
– Нужна будет твоя помощь… не знаю, что со штурмовой группой, полагаю, тварь о ней или знала, или догадывалась, но если никого нет, то и штурмовой группы больше не существует. Хотя надеюсь, что ребята живы. Они не виноваты, что я самоуверенный идиот.
Оборотень следил.
Держался.
Время от времени по шкуре его проходила волна дрожи, поднимались дыбом защитные иглы. И опадали. И снова поднимались.
– Но справляться придется самим. А тварь эта древняя… куда старше меня и тебя. И не знаю, чего она хочет.
Наверное, это сродни безумию: тянуть руку к нестабильному двуипостасному, зная, что челюсти того без особого труда перекусят и эту руку, и тело человеческое. Но, если быть справедливым, безумию подвержены не только нелюди.
Пальцы коснулись горячей шкуры.
Ингвар вздрогнул.
Замер.
– Но это не важно. Мы должны ее остановить. Как раньше… их остановили, и с тварью справимся. В конце концов, кто, кроме нас?
Под шкурой бьется сердце. Вспомнилось, что у двуипостасных оно сдвоенное, вернее, отягощенное дополнительными камерами, благодаря чему, собственно, и создается третий круг, по которому движется кровь, сдобренная силой.
– Он их убьет. Если мы не справимся, он всех убьет. Но мы – ладно, а они…
Ингвар коротко рыкнул.
И тряхнул шеей. Взметнулась и опала корона острых игл, а взгляд стал разумным.
– Я… закреплю, ладно? Ипостась ты не сменишь, конечно, но, может, оно и к лучшему… квартиру отремонтировать можно, если так, а вот люди…
Верхняя губа задралась, обнажив десны.
Относительно людей у Ингвара имелось собственное мнение, во всяком случае относительно одного конкретного человека.
– Он давно уже не человек, – возразил Святослав, позволяя собственной силе соединиться с чужим сознанием. Стабилизируя это самое сознание, наживо.
И в другой ситуации он бы действовал тоньше.
Дольше.
В другой.
– Идем, – Святослав вцепился в загривок существа. – Надо… найти. Всех найти.
В груди клокотал крик. Горячий.
Как и слезы, что катились из глаз. Слезы Виктория вытирала, а вот с криком справиться было сложнее. Она даже зажала рот ладонями, пытаясь удержать его, но крик все равно прорвался, жалобным, каким-то собачьим воем.
– Не сдерживай себя, деточка, – сказали ей, и тот, кто примерил личину Толика, наклонился, погладил ее по голове. – Не сдерживай. Разве мало смертей? Если мало, я добавлю… только плачь, ладно?
Виктории было страшно, как никогда прежде.
И она кивнула.
Плакать она будет. И крик вдруг преобразился, превратился в жалобный клекот.
– Вот так… станет легче… когда-то давным-давно… давно, – ее отпустили и тот, кто притворялся Толиком, переступил через лежащего человека, – подобных тебе принято было держать рядом. Вестницы несчастья. Вы рядились в черные наряды и чувствовали, когда случится беда. Особенно с теми, с кем связаны были кровью.
Неправда!
– Правда. Там, за границей, подобных тебе называют баньши, но мне больше здешнее имя по душе. Плакальщицы… – он собрал слезы Виктории и выпил их, зажмурился. – Как долго я вас искал… но собрались не все. Где мое маленькое чудо?
Он отвернулся.
И ушел, оставив Викторию наедине с разъедающим ее горем. Вот ведь странность, она почти не знала этих людей, кроме, пожалуй, Чуднова, но и его, руку на сердце положа, не знала. А теперь смерть их вдруг представилась чем-то до того невыносимо тяжелым, что просто душа на части рвалась.
Справиться с этим горем Виктория не могла.
И потому просто сидела, смотрела.
– Тише, – ее обняли и прижали к груди, чья-то ладонь прошлась по волосам. – Тише… они ушли, а нам выжить надо. Ты ведь хочешь жить?
Да.
Виктория жить хотела.
А еще ее убаюкивало тепло чужого тела. И участие. И…
– Правильно… с-скотина… Калерия, ты как?
– Не знаю. Плохо.
Голоса существовали вовне, но они были, и люди тоже, и понимание, что она не одна, окончательно успокоило Викторию.
– Линка, хватит валяться, – голос Антонины огрубел. – Иначе и вправду… сволочь он… сколько всех собирал. Меня сперва планировали в другое общежитие поселить, а потом вдруг комнату эту подсунули. Я и радовалась. Квартира все-таки… отдельная почти. В общаге сложнее… подумать бы, за какие заслуги.
Виктория сглотнула.
И боль внутри утихла.
– На вот, – Ниночка оторвала клок ткани из испорченного платья. – Высморкайся. Легче станет. Мне так… всегда, когда…
Она икнула. И этот совершенно неуместный звук окончательно примирил Викторию со случившимся.
– Что… происходит.
– Ничего хорошего, – Ниночка была страшна. Покрытое коркой подсыхающей крови лицо, слипшиеся волосы, горящие глаза. – Но… есть шанс, должен быть… не может, чтобы…
– Вика! – жалобный голос сестры вызвал тошноту. – Вика… она их… он их… они их…
– Не верещи, – оборвала Антонина, которую и узнать-то можно было лишь по яркому платью. Правда, мятое и грязное, оно утратило яркости. – Выбираться надо… я… могу вывести всех, но силы нужны. И далеко не получится…
А Владимира вместо того, чтобы обрадоваться, разревелась.
Глава 27
…это было глупостью.
Совершеннейшей глупостью, иначе и не скажешь, потому что умный человек воспользовался бы моментом и ушел бы сам. Что Антонине до всех этих людей? Кто они ей? Соседи, с которыми, как оказывается, неслучайно свела жизнь, а теперь того и гляди смерть соединит узами, куда более прочными, чем ЗАГС накладывал.
И ей бы спасаться.
Ей бы скользнуть на туманную дорогу, чтобы выйти где-нибудь… да не столь важно, где именно, главное, что подальше от проклятой этой квартирки.
А там…
…есть места, где Антонину ждут документы и какие-никакие копейки. На первое время хватило бы. Даже… если подумать, то можно было бы повернуть все к собственной выгоде. Потеряться, наконец, для всех, примерить обыкновенную жизнь, о которой еще недавно не думалось.
А она…
Дура.
Полная.
И в то же время что-то мешало поступить разумно, заставляя возиться с глупыми нелюдьми, еще не понимавшими, во что они вляпались. Хотя, справедливости ради, и сама Антонина не очень понимала, но…
– Времени мало. Мне нужна будет ваша кровь. По капле.
Первой руку протянула Калерия, взгляд которой метался, но Ингвара на кухоньке видно не было. Сбежал? Вряд ли… но капли крови упали на язык, и Антонина едва не рассмеялась.
И эта тоже…
– Постарайся… сосредоточиться, – она проглотила обжигающе горячую каплю. – Я… открою дорогу…
– Без Ингвара не пойду, – Калерия покачала головой. – Он… где-то рядом. И надо…
– И справится без тебя. Или думаешь, твое бездыханное тельце придаст ему сил? – Антонина говорила нарочито грубо. – А нам ты нужна. Там… пригодишься.
– Чем?
– Будешь мир слушать. Ты… слышишь.
Мелькнула мысль, что надо бы выглянуть за порог, детей забрать, но ее Антонина решительно задавила. Не хватает еще… точнее, сначала надо вывести тех, кто здесь, а потом…
– Я?