– Но…
– С дивами сложно. На редкость упертые создания… ты не сможешь её контролировать, а вот девочка… ты имеешь право потребовать дочь себе. И суд тебя поддержит.
– Мама…
– Помолчи, – она редко позволяла себе говорить в подобном тоне, но, кажется, Эльдар нечаянно разозлил ее. – Девочка еще мала. Ее вполне можно воспитать правильно. Дети доверчивы. Пластичны. И сомневаюсь, что дивы так уж сильно отличаются… мы поедем вместе.
И Эльдар позволил ей.
А она взяла и все испортила. Явилась в госпиталь, требовать стала… вот и вышло все не так, как должно.
Матушка, матушка…
…ничего, он все исправит. И пусть сперва придется так, но дива сама виновата, не оставила Эльдару выбора. Он заберет их обеих.
Девочке и вправду нужен отец.
Увезет в Москву.
Поселит в своей квартире. Покажет, что вовсе не желает зла, что наоборот, он осознал, насколько неправ был. Они поженятся, тихо, без лишней помпы. И заживут своей семьей, в которой все будут счастливы. А потом, когда дива привыкнет, Эльдар снимет тот браслет.
…почему ее до сих пор нет?
Время…
Или задержали? Или… нет, ему гарантировали, что ни одно живое существо не устоит… и значит, что-то произошло. Что-то такое, что требовало вмешательства. И Эльдар почти решился войти в квартиру, в конце концов, он имеет полное право находиться там, где его жена и дочь…
…он услышал голоса.
У него всегда был болезненно-острый слух, доставлявший немало проблем. Но теперь Эльдар услышал голоса. На чердаке. За дверью.
Его опять обманули?
Он приник к этой двери, а она беззвучно открылась, впуская его в пыльную сухую темноту.
Глава 30
Антонина сразу поняла, что все пошло не так.
Мир… вывернулся, и изнанка его гляделась привычною. На первый взгляд.
– Что здесь… – Владимира вцепилась в руку сестры. – Мне плохо…
– Всем плохо, – сказала Антонина, оглядываясь. – Меньше болтай…
Комната.
Кухня… или нет, кухней она стала не так давно. Дом проступал из тени, сбрасывая слой за слоем чужое, наносное.
– Закройте глаза, – посоветовала Антонина, пытаясь дотянуться до двери, но та, казавшаяся такою близкой, вдруг отодвинулась. И еще… и еще… она шла к этой двери шаг за шагом, и люди шли за нею, но та издевалась, не давалась в руки.
И тогда стало ясно: их не выпустят.
Антонина попробовала было вернуться в явь, но та не отозвалась. И впервые, пожалуй, со времени, когда она вовсе ступила на туманные тропы, она испугалась.
Бояться нельзя.
А она испугалась до того, что онемели руки, и ноги вросли в пол, и сердце застучало быстро-быстро, а по спине поползла холодная струйка пота.
– Успокойся, – жестко сказала она себе, но слово утонуло в зыби этого мира.
– Что случилось? – первой все поняла Калерия. – Мы…
– Нас не выпускают, – Антонина позволила себе обернуться и хмыкнула. Надо же, а мир и вправду сдирал маски. И теперь она получила сомнительное право увидеть истинные лица.
Берегиня слабо сияла золотом вызревающих полей. Пусть осень и о собственной силе она не знала, но суть… суть ее выползала тонкими колосьями в косах, желтизною глаз и чертами, что заострились, стали злее.
Это в сказках берегини добрые.
В сказках все не так.
У баньши лицо вытянулось, застыло на нем плаксивое выражение, повисли печально космы, готовые укрыть горе от посторонних глаз. А вот сестрица ее сияла золотом дураков, поддельным счастьем, к которому многие стремились.
Ведьма…
Ведьма ведьмою была, что с них взять? Пусть пока не горбата, не уродлива, но и смотреть неприятно, так и тянет отвернуться. Только Антонина заставляет себя смотреть. На нее вот. И на упыря, что вытянулся, сделался тоньше. И ноздри его носа, большого, будто размазанного по лицу, раздуваются. Он чует этот мир.
И… не боится?
Пожалуй.
А вот птице неуютно. У нее треугольное совиное лицо с круглыми же совиными глазами. Губы узкие, а рот расщелиной.
Чудовище.
Все они тут чудовища. Антонина подняла к глазам ладонь, сплетенную из тумана.
– Как нам быть? – поинтересовалась Калерия, вспыхивая. И мир отшатнулся, не желая иметь дела с этою силой. Берегиням не место внутри.
Они должны жить вовне.
– Куда-то он да выпустит, – развернувшись, Антонина попыталась дойти до мертвецов, которые здесь гляделись клочьями черноты. Но и туда ей было уйти не позволено. А если влево?
Вправо.
Вправо – стена. И дровяная плита, которую поставили не так давно, еще, помнится, радовались, что удалось достать почти новую и незадорого. Плита здесь рассыпалась прахом, зато в стене появилась дверь. И эта дверь, в отличие от прошлой, не ускользала. Напротив, она была, в отличие от всего, что их окружало, плотною, настоящей.
И этим вызывала подозрения.
– Нам туда? – поинтересовалась Калерия.
– Да, но… не уверена, что нам стоит идти, – Антонина решила быть честной. – Я не слышала, чтобы кто-то мог влиять на эту сторону, но… или дом сам ему помогает, или он настолько силен, что поставил барьер. О таком я тоже не слышала, но я знаю мало.
– Варианты? – упырь озирался с любопытством.
– Варианты… мы идем к этой двери, и она выводит нас… куда-то выводит. Полагаю, туда, куда нужно этому уроду. Или пробуем выбраться другим путем, но не факт, что получится.
– Остаться?
– Мир нас выпьет, – вынуждена была признать Антонина. И поежилась. Она уже чувствовала холод этой стороны, пронизывающий, проникающий под кожу. – Он всегда голоден, и даже я не могу оставаться здесь надолго.
– Ясно. Тогда не стоит тратить силы, – упырь сделал первый шаг. – Я иду. Вы за мной. Постараюсь… что-нибудь да сделать.
Не выйдет.
Если тварь настолько сильна, что смогла закрыть мир, то и с каким-то упырем, который о своей упыриности, настоящей, а не той, что в силу характера, не подозревал, справится. Но… Антонина оглянулась. Треклятая дверь вновь казалась недалекою, на расстоянии вытянутой руки. И приоткрылась, манила глянуть, что там, за порогом.
Нет.
Что-то подсказывало, что заглянуть, может, и позволят, да только как бы за этот погляд не взяли ту цену, которую Антонина при всем желании заплатить не сумеет.
И она решилась.
Она толкнула дверь, поморщившись, ибо прикосновение это обернулось болью, а потом отступила. Упырь же, осторожно, с непонятною нежностью – вот дурак-то – снял с руки птичьи тонкие пальцы. Улыбнулся ей.
– Ты только… споешь потом, ладно?
Сумасшедший.
Даже Антонина, на что глупа, а знает, что пение птицы-гамаюн любого с ума свести способно.
Хотя…
– Погоди, – она вскинулась. – А ему ты спеть можешь? Так, чтобы… думать про все забыл?
…если позволит.
А он умный, с-скотина лютая. И не мог не подумать, и потому…
– Сколько у нас времени?
Из приоткрытой двери тянуло реальностью.
– Есть немного.
– Немного – это уже хорошо, – Калерия тряхнула головой, и рассыпались, распались вдруг тяжелые косы, легли по плечам пшеничным золотом. Запахло летом, хлебом, раскаленным лугом, зашелестели, зазвенели пустотелые соломины. И голос жаворонка донесся издалека. – Так идти смысла нет. Надо попробовать вместе…
…ничего глупее Антонина не слышала.
Она всю жизнь старалась держаться в стороне от прочих людей с никчемными их заботами, с беспокойством и мерзостью, которой в каждом изрядно. А теперь ей предлагают вместе?
Самоубиться.
С другой стороны, как ни парадоксально, но что ей еще остается?
На кухне лежали мертвецы.
– Твою ж… – сказал Святослав, нисколько не удивившись, что слова его утонули в вязкой тишине. Он огляделся.
Окно, разлетевшееся мелкою стеклянной искрой. Перевернутый стол. Расколотая посуда. Еда под ногами. Запах… беды, пожалуй.
Войны.
И смерти.
Заворчал оборотень, поводя тяжелой головой влево и вправо, вправо и влево, и ворчание его с каждым мгновением становилось все более громким. Святослав же, пересекши кухню, остановился над живописцем, который лежал и выглядел несуразно. Человек был мертв, как и остальные, но Святослав все одно наклонился, проверяя.
Вдруг да…
Чуда не случилось.
Понятнее тоже не стало.
– Ингвар?
Двуипостасный что-то вынюхивал в углу, тихо урча.
Но вот он резко замер, развернулся к двери и урчание переросло в рев.
– Тихо. Свои. Относительно, – уточнил Святослав, разгибаясь. – Жив?
Это уже предназначалось Алексею, который лишь вяло рукой махнул. Он шел, держась за стену, прижав руку к голове. Лицо его перекошенное было страшно.
Глаза темны.
Да и в целом безопасник гляделся нездоровым.
– Что здесь… пропустил?
– Все, – почти не покривив душой, ответил Святослав.
– Понятно.
Вот Святославу понятно не было. Ладно, мертвецы, за них еще предстоит отчитываться, что перед начальством, что перед совестью. Но куда подевались живые? Из квартиры не уходили, а комнаты… в комнатах было пусто.
Он проверил.
И даже не удивился, не обнаружив ни дивы, ни девочек.
– Тонечка вывела, – безопасник, пока Святослав осматривал квартиру, присел. На пол. На стекло. Голову запрокинул, глаза закрыл. – Только… что-то здесь не то, я ее не слышу…
– А должен?
– Обижаешь. Я свое упускать не собираюсь. Здесь, может, и не услышал бы, а вот на той стороне должен был бы… но тоже не слышу. Куда она их забрала?
Ингвар сел на зад и завыл, горестно, печально.
– Так, помолчи, – у Святослава в голове крутилась какая-то мысль, до крайности важная, но ухватить не получалось, как не пытался.
Мысль крутилась.
Вертелась.
И…
…пуговица.
Красная пуговица на нити…
…подарок.
Тонкая ручонка и… артефакт скорее всего мертв, выброс был такой, что пробило и защиту Святослава. И не только его…
…пуговица.
Нить.
Просто. Примитивно даже, но оттого и надежно… в конце концов, что он теряет?
– Погодите, – Святослав сделал вдох, настраиваясь на поиск.