Сердце в груди мелко затряслось.
– И когда убивать станешь? – тихо поинтересовалась Калерия, которая здесь, в нынешнем мире, побледнела, посерела.
– Скоро. Только… остальных дождемся, – вполне серьезно ответила нелюдь.
Глава 31
Изнанка мира пахла болотом.
И оборотень вскинулся, поднялся было на дыбы, обнажив покрытое мелкою чешуей брюхо. Взметнулись короной иглы на загривке и плечах, длинный хвост хлестанул бока, а из глотки твари донесся низкий гулкий вой.
– Спокойнее, – сумеречник огляделся и, присев, коснулся пола, который…
…становился болотом.
Пробивалась сквозь доски знакомая зеленоватая травка, та, которая так любит трясину, затягивая ее яркими коврами. Вспухали то тут, то там кочки осоки. И запах стал сильнее, ярче.
– Возьми свой дар под контроль, а то не гарантирую, что не окажемся на каком-нибудь болоте, – жестко произнес сумеречник.
Здесь, на изнанке, он был почти человеком. Разве что чересчур худым, с непропорционально вытянутым телом, слишком длинными руками и шеей, что торчала из грязного воротника гимнастерки этакою палкой. А так… человек.
Лейтенантишка обыкновенный, из тех, который только-только из учебки, глаза огромные, наивные, и видится в них желание служить отчизне. Хорошее, в общем-то желание, правильное, только… сколько их, таких, сгинуло?
Но Святослав себя осаживает.
Щиты.
Спокойствие. И тихая благодарность тем, кто вымучивал когда-то, заставляя держать эти треклятые щиты, отгораживаться от мира. И себя отгораживать.
– Здесь все немного иное, тонкое, что ли, – лейтенант вытирает нос рукавом и шмыгает. – Объяснить сложно, просто усвойте, что изнанка довольно легко отзывается на силу, пусть даже не облеченную в заклятия. Порой хватает спонтанного выброса или даже неоформленного желания, особенно если маг сильный.
– А оформленного?
– Если маг очень сильный, то мир откликнется легко. И желание исполнит, хотя цену тоже свою назначит. Посильную. До какого-то момента посильную. Он с радостью сожрет любого, но притом осторожен. Так что… постарайся не воплотить свои страхи.
Святослав кивнул.
Постарается.
Да и отдал он их, пусть и частично.
Вдох.
Выдох. Окончательная стабилизация. И болото, готовое разверзнуться под ногами, тает, а кухня становится собою же, правда, несколько искаженной. Уродливый стол похож на поверженное чудовище, на мертвецов вовсе лучше не смотреть.
Да и не затем сюда вышли.
Святослав крутанулся на месте, пытаясь понять, слышит ли эхо… тишина. Нет, не абсолютная, как та, которая его едва не раздавила. Но все равно тишина. И в тишине этой звуки выделяются ярко.
Поскрипывает паркет, помнящий звук шагов.
Вздыхает дом.
И он готов преобразиться, вернуться в прошлое, где был счастлив.
Не то.
…следы из солнечного света. Двуипостасный принюхивается к ним, идет по ним, упирается в стену и воет, жалобно так.
Нет, не то.
…звуки песни, которая дрожит и нравится миру, поэтому он так бережно хранит ее осколки, играясь с ними, составляя новые песни.
Тоже не то. Песни давние, мир собирал их долго, трепетно и, пожалуй, та, что рождала звуки, единственная была им любима.
Или нет?
Дива.
Запах живицы, шелест листвы над головой, полог тяжелой листвы, влажность, духота…
…нить.
Красная пуговица и черная нитка.
Вспомнил!
Идиот!
Святослав широко улыбнулся. На самом деле все ведь просто, нужно лишь представить себе эту вот треклятую пуговицу, которую он рассмотрел хорошо. Крупную, поцарапанную, со сколотым краем, с четырьмя дырками.
Зацепиться.
И…
– Руку, – сумеречник вцепился в пальцы. – Покажешь?
А нить протянулась дорогой-дорожкой, пролегла тонкою тропой, которая казалась слишком уж ненадежною. Ступить-то можно, но как знать, выдержит ли эта тропа?
Никак.
Только ступить.
…а ведь он, Святослав, может уйти. Просто взять и уйти. Шкурой чувствует, задерживать не станут. В конце концов, что ему до посторонней дивы? До детей? Конечно, Казимир Витольдович осерчает, не без того. Потерять двух див и одного потенциально сильного менталиста? Но ведь не Святослава в том вина.
Он сделал, что было велено, а что прочие подвели…
– Идем, – он отряхнулся от мерзких мыслей, которые пытались развалить щиты. Не выйдет. Он давно привык сражаться, в том числе и с собой.
Нить разрослась.
Легла под ноги.
И исчезла, оставив их перед приоткрытой дверью.
– Тварь сильна, – счел нужным предупредить Святослав.
Двуипостасный тряхнул колючей гривой, а лейтенантик лишь плечами пожал, мол, бывает и такое. И подумалось, что, наверное, тот самый лейтенантик с наивным взглядом что-то да значил для безопасника, если тот так и не нашел в себе сил расстаться с ним. И, наверное, мысли его отразились на лице, если лейтенантик кривовато улыбнулся и ответил:
– Поверь, ты выглядишь не лучше.
Быть может и так.
В последнюю секунду Святослав оглянулся. Позади него расстилалось поле, темно-зеленое нарядное поле трясины, из которого выглядывали руки мертвецов. Руки шевелились и махали, тянулись к Святославу, желая ухватить его, утянуть.
Так будет справедливо.
Наверное.
Но он вернется к своему болоту в другой раз, а пока… Святослав распахнул дверь.
Антонина представляла себе зловещие ритуалы как-то… иначе, что ли? Более зловеще, а тут… будто старые приятели, добрые соседи, собрались вместе.
Присела Калерия, гладит, перебирает тонкими пальцами золотые пряди. И мир остался там, за дверью, а золото вот сохранилось. И запах лета, раскаленного поля, тоже привязался к ней намертво. Калерия выглядит задумчивой, мечтательной даже. И не похоже, что смерти боится.
Не воспринимает всерьез?
Владимира ноготки разглядывает.
Эвелинка положила голову на плечо своего упыря, который теперь кажется обыкновенным человеком. Если не сильно присматриваться. Тонечка и не присматривается.
Просто…
Странно все.
Сидят кружком, молчат, никто не спешит ни заговаривать, ни…
– Ты мне поможешь? – он первым нарушает тишину, и смотрит на Ниночку, которая разом поблекла, как это бывает с ведьмами, когда они в возраст входят. И лицо ее сделалось не то, что некрасивым, скорее уж утратило былую девичью свежесть.
– Смотря в чем.
– В ритуале, – он протянул сложенный пополам листок. – Я… не самый умный из моего рода, но времени подумать было изрядно. Без ведьмы я точно не справлюсь, а та, что была… сломалась.
– Ты ее сломал.
– Не без моей помощи, – согласилась нежить, – но сломалась она сама. Люди часто себя ломают, не знаю, почему. Девочка просто не удержала свою силу. И жадность. Жадность, на самом деле, страшный зверь.
Все звери страшны.
И нынешний, говоря по правде, пугал Антонину до сбоящего сердца. Мелькнула подлая мыслишка, что, пока он занят, пока увлечен беседою, то есть шанс уйти, если тихонечко, если не на тропу, а позволить себе провалиться глубже. Матушка сказывала, что тропы лежат слишком близко к поверхности, а вот дальше мир совсем иной.
И соваться туда не след.
Но сунулась.
– Прошу прощения, – взгляд темных глаз задержался на Антонине, и губы дрогнули. – К сожалению, мое присутствие оказывает на… людей престранный эффект.
И руками развел.
Извиняется.
Вежливая сволочь…
– Так что, дорогая…
– Я тебе не дорогая, – Ниночка дернула плечом. Брать бумажку она не спешила. – И с какой это радости я должна тебе помогать?
– С той, что в ином случае ты мне будешь не нужна, – он улыбнулся еще шире и радостней. – А значит, мне придется думать, как сделать так, чтобы ты мне не мешала. Вообще не мешалась.
Ниночка дрогнула.
– Я… не хочу, – жалобно сказала она.
– И я не хочу, – согласился нелюдь. – Я никогда не хотел никого убивать… вернее, убивать обычных людей.
– А необычных? – поинтересовалась дива и вытащила бумажку их пальцев, развернула, разгладила. Скользнула взглядом и приподняла бровь, будто написанное удивило ее до крайности.
– Во время войны… так вышло, что я тогда искал себе место, такое, чтобы наверняка… уйти. Так вот, мне случилось побывать и в лагере для военнопленных, и в блокаде…
Он замолчал.
– Мое нынешнее состояние имеет свои преимущества. Меня крайне сложно убить. И даже заметить… я хорошо поохотился на них, – и показалось, что в темных глазах мелькнула искра безумия. – Там, на войне, пожалуй, мне даже удавалось забывать, что я мертв. Я делал важное дело. Нужное. Но война закончилась, а я устал.
– Ты… и вправду хочешь именно этого? – спросила дива. Она положила бумажку на колено и разгладила ее.
– Говорю же, я устал. Мертвые, оказывается, тоже способны уставать. А еще я не вижу сны. Ко всему можно привыкнуть, но не к тому, что больше не видишь сны… и этот мир. Он слишком уж сильно меняется, чтобы подобным мне осталось в нем место.
Тварь повернулась, и ноздри ее дрогнули.
– А вот и последние гости…
Астра знала, что врагов жалеть нельзя.
Ее родителей вот не пожалели, и это было правильно, так говорили в детском доме. Враги опасны.
Враги коварны.
Враги должны быть уничтожены, а что по недомыслию детям их позволено остаться в живых, так лишь потому, что жизнью своей они должны искупить тот вред, который нанесли стране враги.
Ей казалось, что она избавилась от этих вот мыслей.
И воспоминаний.
Но…
…скрип половиц. Грузная женщина в темном платье ступает медленно, и половицы предупреждают о ее приближении. Этот скрип заставляет не просто замереть, дети и дышать-то стараются редко, судорожно, в надежде, что женщина поверит, будто они спят.
Закрыть глаза.
Лежать.
Хрупкие пальцы сжимают руку, и на Астру смотрят внимательные вишневые глаза Машеньки.
– Это… просто воспоминание, неприятное, – объясняет она, спешно заталкивая это треклятое, не вовремя выбравшееся воспоминание поглубже в память. Пусть бы оно вовсе сгинуло, Астра не расстроилась бы совершенно. Но вот врагов нельзя жалеть.