– Спасибо.
– Пожалуйста, – он не уходил. И это хорошо. Виктория не желала сегодня оставаться одна, а потому, набравшись смелости, спросила: – Может, вы тоже… или чаю?
– Поесть я поел, а вот от чаю не откажусь. Вы сидите, сидите, я сам. Сейчас, только пошлю кого за булочками. Хозяйка тут испечь обещалась…
Он ушел, и на кухоньке зазвенела посуда, разномастная, порой с трещинами и сколами. Но и пускай. Главное, что будет чай и разговор, может, до самого-то утра. И плевать, что велено ему приглядывать за Викторией, сейчас это не имеет значения.
Главное…
– Вам сестра звонила, – голос донесся с кухни. – Просила передать, что у нее все замечательно. И замуж она выходит.
– За кого?
Виктория ничуть не удивилась.
Два месяца прошло? И замуж? Пускай, главное, чтобы счастлива была, только… получится ли?
– Не знаю. Но сказала, что на свадьбу ждет, – он поставил чайник.
И посуду помыл.
А уж фартук смотрелся вовсе даже не глупо.
– Вам покрепче?
– И две ложки сахара, – попросила Виктория.
– Знаю, – Пантелеймон Тимофеевич улыбнулся. – А еще вы варенье любите, смородиновое.
Любит.
А свадьба… Владимира зовет, но не обидится, если Виктория не приедет. Она поймет и… настаивать не будет. А если и будет, то… с Пантелеймоном Тимофеевичем Виктория сестру знакомить не станет.
– Еще просила передать, что возможно, у нее получится. Только что именно – не знаю. Сказала, вы поймете.
Пускай получится.
Виктория больше не завидует сестре. И если она станет счастлива, то и мир изменится к лучшему. Немного. Но ведь и это хорошо?
Чай с двумя ложками сахара согрел.
И близость человека, что устроился в старом кресле, и глядел на Викторию… не так, как смотрят на лицо опекаемое и поднадзорное. Совсем не так.
Может быть…
…потом…
Когда она решится. Или он. Или мир опять изменится, и у нее появится шанс. А он обязательно появится. Да.
Мир с той стороны был зыбким, чужим. Он приглядывался к Антонине, приценивался, явно не способный решить, какую именно взять с нее цену.
– Не бойся, – теплая ладонь сжала ее руку. – Просто ступай, четко представляя себе, куда идешь.
Если бы она знала.
И сердце забилось, застучало.
– Главное – цель. Ты же умеешь прокладывать тропы.
Умеет, но не на такой же глубине! Там, выше, мир, конечно, иной, но все одно знакомый. А здесь какие-то завихрения, тяжесть силы, ощущение, что вот-вот Антонину раздавят.
– Чем больше ты нервничаешь, чем более не уверена в собственных силах, тем нестабильней потоки. Ты сама вызываешь их возмущение.
Разумом Антонина это понимает, но разум одно, а эмоции – другое. С ними, оказывается, не так просто совладать.
Хотя она пытается.
Честно.
– Ты сможешь.
Он верит. И… ей ничего не остается, кроме как смочь. И потоки успокаиваются, сплетаются в тропу, которая ложится под ноги.
Шаг…
– Теперь и глаза можешь открыть.
Она и открывает. И нисколько не удивляется, увидев свое отражение в зеркале.
– Пока лучше передвигаться по якорям, – Алексей тоже оглядывается, кивает сам себе. – Но потом достаточно будет четкого представления о каком-либо месте. Нижние слои, конечно, нестабильны, однако с другой стороны перемещение по ним менее энергозатратно.
Это Антонина и сама ощущала.
Сил у нее не убавилось, скорее наоборот, прибыло.
– Так и должно быть, – Алексей открыл дверь. – Иди, поздоровайся…
– Машка же говорила, что Тонечка придет! – громкий Розочкин голос на корню убил саму идею о сюрпризе.
Пускай.
Антонина улыбнулась своему отражению, впервые, именно отражению, а не маске, и подумала, что она все-таки дома.
Пока ее дом здесь.
Пока.
Но… даже если у нее не получится с Алексеем, хотя он очень старается, чтобы получилось, и она тоже старается, но если вдруг… ей будет куда вернуться.
Отражение улыбнулось в ответ.
Оно всегда было очень понимающим, это отражение.
Ниночка бросила взгляд в зеркало и поморщилась. Нет, тетушка – мир душе ее – предупреждала, конечно, но одно дело слышать, и совсем другое видеть, как уходит… красота?
В том и дело, что внешность-то изменилась мало, но вот… глаза будто поблекли. И волосы тоже. И сама Ниночка вдруг стала если не обыкновенною, то почти. Теперь зеркало, любимое зеркало, с каким-то непонятным Ниночке удовольствием будто бы подчеркивало те малые недостатки, что прежде и заметны-то не были. А ныне…
Щеки пухловаты.
Губы узковаты.
И нос этот… не нос, а клюв будто бы. Только бородавки и не хватает для пущего сходства со сказочною ведьмой. И Ниночка нисколько не удивится, если вдруг эта самая бородавка завтра возникнет.
Что поделаешь.
Она вздохнула и зеркало положила, стеклом вниз. А чего оно дразнится? Будто Ниночке и без него проблем мало…
Нет, Анатолий Львович от слов своих отказываться не стал. И в госпитале ее приняли, пусть и настороженно, но без враждебности. А там и вовсе удалось найти общий язык с Анной, которая всем-то тут заведовала, пусть всего-то старшею медсестрой значилась.
Дива, опять же…
Вот кто почти не изменился, так это дива. Ходит, как прежде, задумчивая, будто не от мира сего. Улыбается. Не людям, нет. Мыслям собственным. А люди все так же ее сторонятся.
Идиоты.
Ниночка пощипала щеки, в слабой надежде вернуть им прежний румянец. Вот… и почему тетушка раньше не предупредила? Могла бы… многое могла бы… что ей стоило поговорить с Ниночкой откровенно? Сказать, что времени на глупости у Ниночки не осталось? И устроить…
…нет, с работой проблем не будет. Госпиталь уже заявку направил, и ковен ее подпишет, сколько бы ни морщилась новая верховная, которую, как Ниночка и предположила, из Москвы то ли направили, то ли сослали. Судя по тому, как поглядывала многоуважаемая гражданка Кудрявцева на окружающих, скорее всего именно сослали.
Заявила, что тетушка относилась к обязанностям своим халатно.
Собраний не проводила.
За моральным обликом подопечных не следила… смешно. Какой у ведьм моральный облик? Но нет… тут же распоряжение за распоряжением, собрание за собранием, будто Кудрявцева вознамерилась провести все за предыдущую пятилетку, да и за следующую тоже.
Ну и ладно…
…Ниночкино разрешение на практику подписала и хватит. А что в ковен принять отказалась, сославшись, что кандидатура Ниночкина вызывает сомнения своей недостаточной зрелостью и политической сознательности в Ниночке мало, то и плевать.
Квартирку ей выделили.
Вот просто так взяли и выделили. Вроде как в расширение. Или в компенсацию? Или еще по какой причине. Разве важно? Ниночка вот повзрослела, поумнела, а потому лишних вопросов не задавала. Только порадовалась этакому своему везению.
Квартирка есть?
Пусть однокомнатная, но своя, с собственною кухней и туалетом, который не по расписанию. И с ванной. И вообще… счастье.
Она улыбнулась.
А где квартирка…
…Гришка опять приходил, воспрявши духом. Мол, матушка его, услышав про Ниночкино везение, решила, что можно и передумать, дать свое высочайшее благословение. Только… к чему оно?
Ниночка так и сказала.
А Гришка, помявшись, тоже сказал, что, конечно, теперь-то Ниночка изрядно подурнела, но так оно и лучше, потому как замужней бабе вовсе даже не надо раскрасавицею быть. Главное, чтоб хозяйственною. А тут Ниночка научится.
Матушка поможет.
И главное, так и не понял, с чего это Ниночка озлилась. А она мало удержалась, чтоб не наградить дурака этакого проклятьем. Только и утешилась, что его уже боги наградили матушкою, с которой никакое проклятье не сравнится.
Пускай себе.
– Нина Васильевна, – в дверь постучали.
– Да.
До сих пор не привычно, когда к ней вот так, с уважением. А дверь приоткрылась:
– Вас Анатолий Львович спрашивают, – молоденькая медсестричка смотрела на Ниночку без восторга, скорее с некоторою опаской. А ведь Ниночка никому-то дурного не делала.
Пока.
– Что-то случилось?
– Пациентка одна… сложная, – девушка поморщилась. – Требует проклятье снять.
Проклятье?
Уже интересно.
…а Кудрявцева, подписывая разрешения, намекнула, что в ковене Ниночке вовсе даже не рады будут. И что вовсе ей бы уехать куда подальше, освободивши место при госпитале для тех, кому оно нужнее.
Обойдутся.
Место это, между прочим, с полгода пустовало, аккурат после смерти Цицинской. Могли бы и подсуетиться, когда б на самом деле нужно было.
А нет?
То и пускай теперь локти кусают.
– Иду, – Ниночка пригладила волосы, которые теперь зачесывала гладко, потому как сделались те жестковатыми, неподатливыми.
Зеркало осталось лежать на столе.
Подумалось, что стоит бы и очки приобрести, какие-нибудь пострашнее, чтоб внушать особо скандальным пациенткам, вроде этой дамочки в мехах, страх и уважение. Впрочем… Ниночка и без очков справилась.
…появилось в ней после того… случая, о котором настоятельно не рекомендовано было вспоминать, ибо нечего вспоминать о кратком разума помрачении… появилось нечто такое, непонятное.
Вот и дамочка, взглядом за Ниночку зацепившись, умолкла.
– И что у вас случилось? – Ниночкин голос зазвучал низко.
И сама-то она не заметила, как поежилась, отступила от Ниночки молоденькая медсестричка, а другая, только-только в госпиталь назначенная, сотворила обережный круг. А вот Анатолий Львович вздохнул с облегчением, подумавши, что идея-то привлечь в госпиталь ведьму оказалась на диво удачною.
…а ведь еще когда заявку оставлял.
– Понимаете, – женщина, привыкшая, что к ней везде-то относятся по-особому, вдруг оробела, чего с ней много лет уж как не случалось. – Вот такое вот чувство, что из меня силы тянут…
Анатолий Львович махнул медсестричкам. Необходимости в их присутствии и прежде-то не было, но велено было принять особую пациентку со всем почтением.