— А ты поседел, Мишель, совсем белый стал! — обнял меня Щукин.
— Не молодеем, ты вон тоже солидности прибавил, — похлопал я по спине раздавшегося вширь Гришу.
Ему бы фрак да цилиндр — вылитый буржуй с советских плакатов, но мешал зеленый френч армейского типа. Смотри-ка ты, поперед паровоза выбежал, Земгора и земгусаров еще нет, а Щукин уже в милитари-стайл нарядился.
— А попутчик твой кто? — показал подбородком Гриша.
— Нестор, товарищ сына. Учился с ним в Цюрихе, сейчас окончил и вот, кружным путем в Россию.
— Серьезный юноша… сразу в книжку уткнулся, не будем мешать. Ну что, по коньячку за встречу?
— Так сухой закон же.
— А я мокрые места знаю, пошли.
И действительно, в вагоне-ресторане нам подали заварочный чайник и пару чашечек. Гриша разлил, я понюхал…
— Ну хитрованы… Ладно, ты-то как?
— О! Я от Даниловской мануфактуры в консорциуме у Морозова. Савва Тимофеевич уже года полтора как организовал. И мы, когда военвед отказался, всю коксовую смолу выкупили. А сейчас обратно военведу продаем. Но дороже, — он радостно потер руки и приложился к чашке, — деваться-то им некуда, только у нас и есть.
— Так ты в военное министерство приезжал?
— Да, второй завод строить будем, в Казани.
— А первый какой?
— Под Самарой, рядом с Сергиевским казенным. Веришь, Морозов так все придумал, селитра прямо из воздуха получается!
— Что, вот прямо из воздуха?
— Ну, еще уголь нужен. Но процесс интереснейший! Я, правда, не химик, но знаю, что никто в мире, кроме нас и немцев, этого пока не сумел. А как американцы всю чилийскую селитру под себя загребли, тут-то мы и развернулись. Богатое дело, деньги из воздуха, извини за каламбур.
Я усмехнулся. Знал бы ты, Гриша, что Нестор как раз один из тех, кто добыл и переправил к нам габеровскую технологию. И что построенная для АМО установка Нобеля в Баку гонит помимо бензина еще и бензол с толуолом, как раз для Самары.
От азотного завода разговор плавно перешел к немцам и фирме БАСФ, от нее — к немецкой газовой атаке под Аррасом, затем ко взятию после многомесячной осады Перемышля, за что мы хлебнули чайку. А потом Гриша добил почти весь чайник в одиночку и начал хвастаться распилами и откатами — как ловко он обводит вокруг пальца военных и конкурентов и какие бабки зашибает. Речь его становилась все бессвязнее, похоже, он успел накатить “чаю” еще до посадки в поезд и теперь его развезло, как говорится, на старые дрожжи.
Но утром в Москве Щукин встал относительно бодрым и свежим и умчался ворочать дела, не забыв пригласить захаживать к нему на Знаменку.
Нестора я поселил в Митиной квартирке в Марьиной Роще, чтобы он спокойно готовился к экзамену, а сам отбил сообщение Красину. Леонид ответил, что есть у него на примете подходящие люди, но он будет просить об одном, который должен появиться в Москве через несколько недель.
За это время немцы утопили пассажирскую “Карпатию”, что крайне негативно восприняли в Америке, Кавказская армия устояла под Алашкертом (в немалой степени благодаря достроенной на “вагонные” деньги дороге Сочи-Новосенаки) и случились первые перебои с продовольствием. В обществе это произвело удручающее впечатление — при том, что война перекрыла экспорт зерна, ни о какой нехватке хлеба и речи быть не могло, однако русская бюрократия и охреневшие от жадности торговцы сумели навести дефицит. Рождественские разговоры сводились к тому, кто, что и где сумел достать. Но самым суровым знаком стала разразившаяся прямо на Святки Иваново-Вознесенская стачка. Рабочие всех фабрик, как один, потребовали снижения цен на хлеб и увеличения зарплаты. И добились, но жандармы арестовали Совет уполномоченных, а в демонстрацию приказали стрелять. Стачка мгновенно возобновилась, причем впервые зазвучали лозунги “Долой царя!” и “Долой войну!” Давить ее войсками не рискнули — слишком яркое впечатление произвели две записочки “Армия Свободы” на телах застреленных жандармских офицеров.
Так что праздники прошли в координации действий практиков и боевиков, а следом появился Красин с известием, что привез кандидата.
— Знаете, Сосед, история вполне обычная. Парень неплохо начал, но все растерял и впал в уныние, — рассказывал мне Леонид. — Может, вы его взбодрите?
Я возмутился:
— И что теперь, я должен утешать и ободрять всех и каждого? Мало мне шведской заварухи.
— Вижу в нем хорошего организатора. Очень хорошего, но вот сейчас он в миноре.
“В миноре” это слабо сказано, там депрессняк оказался такой, что в ссылке прочие товарищи предпочитали не жить с ним в одном доме. Как писал один из них:
Со мной старый знакомый. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах. Хуже всего, что только со стороны "мелочей жизни" и виден. Нет места для проявления крупных черт. С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся.
Разъехаться-то разъехались, но тревогу забили — погибает человек, целыми днями валяется на кровати, накрывшись полушубком, за собой не следит, даже посуду не моет. Красин организовал ему побег и выдернул в Москву, думая, что этим вернет в рабочее состояние.
И вот теперь дело дошло до меня, поскольку попытка Леонида была принята за снисходительную жалость. О чем мне и заявил давно небритый человек с равнодушными глазами.
— Да какая жалость, о чем вы! Людей катастрофически не хватает, каждый опытный товарищ на счету, нельзя сейчас кукситься! Рассказывайте, в чем причина. Если не мне, то кому же еще?
Он вздохнул, посмотрел в окно, поправил шарф, навернутый вокруг простуженного горла и начал говорить.
— Вот что я успел сделать, товарищ Сосед? Да ничего. Образование не получил, семью не создал, дом не построил… Даже профессии нет. А даже и с ней — у меня четыре судимости и побег из ссылки, никто на работу не возьмет. Я — никто и ничто.
— Совершенно излишнее самоуничижение.
— Я уже ничего не успею! Мне тридцать шесть лет, понимаете?
Я засмеялся:
— Сколько-сколько?
Он насупился и повторил:
— Тридцать шесть.
— Вы знаете, я в революцию пришел в тридцать восемь, — так-то в сорок девять, но не говорить же, что я скостил себе одиннадцать лет. — На два года старше вас сегодняшнего. И шестнадцать лет работаю. И считаю, что должен еще многое успеть. Как минимум, увидеть новую, социалистическую Россию.
Он очень серьезно посмотрел мне в глаза. Похоже, я сумел его немного встряхнуть.
— И я знаю, какую работу вам поручить. Вы поедете в Швецию.
— Но я не знаю языка! — отгородился он от меня ладонями. — Я только немного читаю по немецки!
— Выучить! Поначалу он вам и не потребуется, вы будете комендантом фаланстера, там живут только наши эмигранты. Ваша задача — привести все в порядок. Дежурства, чистота, занятия спортом, работа мастерских. Никакой политики, чистая администрация. Беретесь?
Несколько секунд он думал, а потом кинулся как в воду:
— Да, товарищ Сосед.
— Ну вот и отлично, товарищ Коба.
Глава 20
Зима 1915
Замотавшись офицерским башлыком, Митя с унтером ехали в тыл на санках. Точнее, в Кельцы, ближайший крупный город, где надлежало забрать на корпусных складах имущество для саперов, а на почте — посылки для офицеров.
Отлучка с фронта, пусть и недалекая, всегда лучше, чем сидение в окопах или поблизости от них и как только они переехали мост за деревней, Митя повеселел.
Целый месяц его команда почти без перерыва рылась в заледенелой грязи, пробивая траншеи и сапы в сторону австрийцев. Измотанные солдаты засыпали на любом пятачке лежа, сидя или даже стоя, лишь бы куда прислониться. Порой, чтобы закончить работу, их приходилось расталкивать одного за другим.
В Кельцах заметно окрепла Митина нелюбовь к интендантскому племени — полдня он ругался со складскими, поскольку сопроводительные бумаги в полку выписали “не так” и пришлось тащиться в штаб корпуса за разрешением. И кого он там встретил? Надутого подполковника из Болгарии, который откровенно обрадовался возможности отыграться за свое унижение под Одрином и начал Митю иезуитски мурыжить.
Закончилось все, когда Митя непроизвольно поправил кобуру — подполковник сперва побелел, потом налился дурной кровью и только собрался заорать, как на сцене появилось новое действующее лицо:
— Митя! Дмитрий Михайлович! Прапорщик Скамов!
В дверях стоял генерал-майор Болдырев.
— Я здесь по квартирмейстерской части, — рассказывал он после нагоняя подполковнику, — а Егор севернее, батальоном командует, строевой ценз зарабатывает. Ну и ордена, как водится. Ты сам-то как?
— Да как все, Лавр Максимович. Первый порыв прошел, рутина, труды и лишения. И у всех одна надежда — вот разобьем немца и тогда!
— Да, заметно. Все утомлены, а смену частей для отдыха до сих пор толком не наладили. Да, кстати, ты же автомобиль водить умеешь?
— Конечно, АМО, и легковую, и грузовик.
— Тогда, если тебе интересно, сходи в строевой отдел, там записывают желающих в автобронеотряд. Все повеселей, чем в окопах сидеть. И вот еще что, болгарский орден лучше не носи.
— Почему?
— Болгария вчера вступила в войну на стороне центральных держав.
Вот и весь разговор, встретились на бегу, попрощались и снова за дела. Записался кандидатом в автоотряд и вперед, на явку.
Аптека “На Краковской” стояла, как и полагалось, на Краковской и остро пахла лекарствами. Митя улыбнулся, увидев среди рекламных плакатов “Алка-Зельцер — патентованное средство от похмелья!”
— Что будет угодно пану офицеру? — в точности подходивший под описание аптекарь вежливо наклонил голову.
— У вас продается австрийский шкаф? — сразу бухнул Митя, а в голове мельком пронеслось “Господи, кто только придумывает такие дурацкие пароли?”