Так Леша насел с тем, что нужно все бросить и немедленно учинить реформу образования. Вот прямо сейчас вынь да положь ему всеобщее хотя бы начальное. Нет, он, конечно, прав и без этого ни о каком развитии страны и речи быть не может, но, блин, вотпрямщаз? Тут новой власти без году неделя, фронт того и гляди треснет пополам, в городах с продовольствием все не здорово…
Ему талдычили, что у нас почти поголовная грамотность в артелях, что рабочие курсы и народные университеты в каждом городе (и вот голову на отсечение, что их больше, чем в моей истории), но Леша упертый, его не проймешь. Желаю быть царицею морскою, то бишь великим просветителем. Своего рода фанатик, хоть и в полезном направлении.
Заткнуть его удалось только когда вспомнили про стандартные вопросы – а есть ли у вас план, мистер Фикс? В смысле, есть ли проект реформы? Источники финансирования? Сколько надо школ построить? Где для них взять учителей?
Очень Тулупов озадачился и ушел в свой угол, что-то черкать, время от времени приставая к мне с вопросами по строительству школ.
– Алексей, чтоб ты нам был здоров! Сделать проект мы сделаем, ты только скажи, что тебе нужно. Сколько классов должно быть? Пять, десять, двадцать? Сколько педагогов?
И он уходил опять что-то высчитывать. Ничего, до Питера доедем, сдадим его министерским, там тоже умные головы есть, над реформой давно думают, пусть Леша их взбодрит.
В Лихославле нас дожидалась телеграмма от Муравского – в столице бардак и погромы, делегация Петросовета будет встречать нас на станции Тосно. Отбили ответную с просьбой дать подробности, а сами снова засели в учебном вагоне, пытаясь понять, что же там творится.
Информация поперла начиная с Волочка, причем, прямо скажем, поганая.
Не в пример Москве, на брегах Невы все обстояло гораздо хуже. У нас-то крепкий Совет, на фоне которого потуги городской думы смотрелись хило, а тут неслабая Дума Государственная, подпертая военными. Плюс бешеные толпы запасных, вышедших из-под контроля. Минус количество винтовок – если в Москве мы тупо стрясли с думцев тысяч восемьдесят винтовок для Красной Гвардии, то в Питере этот номер не прошел и Петросовет вынужденно опирался на солдат и матросов, у которых в голове ходили очень разные мысли. Положение в городе сложилось неопределенное, пагубное безначалие, как писал Салтыков-Щедрин. По улицам туда-сюда носились грузовики, набитые солдатами, матросами и вооруженными штатскими, все в красных бантах и пулеметных лентах, эдакий революционный шик. Причем что это за люди – никто не понимал, то они кого-то разоружали, то их, аресты произвольные, пальба… Под видом поисков «контрреволюционеров» пошли грабежи с разбоями и даже убийства. А начиналось-то все с митингов и демонстраций, «Свобода!», но что-то пошло не так. Опять же, с продовольствием в столице было куда хуже, чем в Москве – вокруг болота-с, на одном финском молоке не далеко не уедешь.
В Окуловке получили продолжение первой депеши: революционные массы добрались до винных складов, и понеслось. Мало-мальски надежными Петросовет считал учебные команды, школы прапорщиков, офицерские училища и некоторые экипажи Балтфлота, все остальные пошли вразнос. Штаб округа до появления Корнилова сопли жевал, не зная, что делать. Предыдущий командующий Хабалов вообще витал в облаках и, например, когда ему доложили, что в ходе революционных выступлений казак зарубил городового, воскликнул «Вот уж этому я никогда не поверю!» Хорошо хоть Лавр Георгиевич войска малость в меридиан привел и начал устанавливать порядок, но, как оказалось, поздно.
Часть третья, телеграмма в Малой Вишере, педантично сообщила как хвосты за хлебом смешались с пьяными солдатами и что в городе третий день погромы, причем безадресные. Под раздачу первыми попали «немецкие» заведения, потом еврейские со сходными фамилиями на вывесках, а потом дело дошло до «контрреволюционеров». Стоило кому-нибудь обозвать лавочника или приказчика «провокатором», как пьяная толпа разносила лавку. И хорошо если указанный успевал удрать и остаться в живых.
Попутно людское скопище разнесло здание Окружного суда и Дом предварительного заключения на Шпалерной улице, из коих, а также из «Крестов», выпустили всех сидельцев, невзирая на то, политический он или уголовный.
Но это, как оказалось, еще цветочки, ягодки питерцы приберегли для последнего сообщения, полученного в Чудово. Отрекшийся Николай находился в Пскове как бы под стражей, а императрица – в Александровском дворце. Вот ее Временный комитет Госдумы и решил арестовать и направил в Царское село специального комиссара с отрядом. И нет бы сделать это тихо, не привлекая лишнего внимания, хрена там, распирало, надо было непременно речь произнести, мать их!
За комиссаром немедленно увязалась громадная орда доброхотов, подогретых вином.
– Вот, в общем, так и вышло, – мрачно рассказывал встретивший нас в Тосно Муравский. – Тысячи две человек, ворвались во дворец вслед за комиссаром…
– А конвой что? – удивленно спросил Савинков.
– А что конвой… казаки сами с красными бантами по Царскому ездили.
– И что дальше? – подбодрил Красин.
Коля только рукой махнул и отвернулся.
– Все плохо, товарищи, – продолжил за него Носарь. Ворвались, начали громить, прислуга разбежалась. Комиссар как раз до личных покоев добрался и только предложил одеться и проследовать за ним, как в толпе заорали «Немку спрятать хотят!», ну и…
– Что «ну и»? Что вы мямлите? – не выдержал я.
– А то! – неожиданно твердо выплюнул Коля. – Штыками перепороли, как Драгу Сербскую. Дворец разгромлен и сожжен.
– А дети? – охнул Губанов.
– Девочек отстояли, половина отряда полегла.
– Наследник?
– Кровью истек. Видимо, в свалке зацепили, лейб-медик его выдернул, да пока отбились, пока пожар тушили, стало поздно.
Мать, мать, мать! Хотел без расстрела в Екатеринбурге обойтись – так пожалуйста, никакого Ипатьевского дома не будет, все как заказывали. Зато будет Александровский дворец. Ммма-а-ать…
Я расстегнул сумку, вытащил взятую в дорогу плоскую фляжку – чуял, что пригодится. Глоток спирта провалился в живот, как вода, фляжка пошла по рукам.
– Свидетели есть? – продышавшись, задал вопрос.
– Ищем, – буркнул молчавший доселе Вася Шешминцев.
– Найти. Любой ценой. Установить зачинщиков, арестовать и судить.
– Так судьи же разбежались…
– Революционным судом. Вы Совет или кто?
Муравский с Носарем переглянулись.
– Черт, как все нехорошо вышло! – с тоской проговорил Красин. – Ладно, давайте думать, что мы из этой ситуации извлечь можем. Сколько у вас рабочей милиции?
– В списках пока девяносто восемь тысяч человек, но оружия мало, едва-едва каждый четвертый.
– Запасных в городе сколько?
– Почти полмиллиона, – подал голос Вася.
– Точнее!
– Четыреста двадцать – четыреста тридцать тысяч.
– Под это дело можно у Думы винтовки вытребовать, – заметил черкавший в блокноте Красин.
– Именно. Мотивировать созданием противовеса запасным.
– В казармы все равно идти надо, говорить с солдатами, – заметил Губанов, – там и артельных, и рабочих много.
– Правильно, формировать из них какие-нибудь «революционные роты», и аккуратно устанавливать контроль над оружием, – Леонид говорил и продолжал писать. – Затребовать офицеров для подготовки отрядов Красной Гвардии. В частях продвигать командиров, которых солдаты уважают, но понемногу закручивать гайки. Надеюсь, никто не догадался издать какой-нибудь приказ о введении демократии в гарнизоне?
– Нет, мы как договорено, – замотал головой Носарь. – Был там один присяжный поверенный, Соколов, что-то говорил насчет отмены чинов и званий, так мы на него на улице выпивших солдат натравили, еле отбился и с тех пор большой сторонник укрепления дисциплины.
– Нам бы с Корниловым договориться, как в Москве, – ввернул Муравский.
– Есть у меня знакомый в отделе генерал-квартирмейстера, попробую через него.
– В Огенкваре? – поднял голову Савинков. – Однако, уровень.
– Ну так Болдырев же, поедем вместе, познакомлю.
Столица производила удручающее впечатление. Заколоченные досками витрины, неубранные улицы, местами пьяные компании и поверх всего бардака – красные флаги, лозунги и банты. Офицерство после событий в Царском селе раскололось на три группы, самая большая встала в демонстративную оппозицию к новой власти, вернее, игнорило ее и выполняло только приказы военного командования.
Некоторые взъярились, один прямо в Таврическом дворце, пользуясь всеобщей неразберихой, устроил стрельбу и успел положить пять человек, прежде чем его самого изрешетили набежавшие солдаты. Еще от полусотни до сотни монархистов было застрелено, заколото или иным способом убито непосредственно в частях. Это при том, что свежеизбранный Центробалт удержал ситуацию на флоте, расправ над флотскими командирами в Ревеле, Кронштадте и Гельсингфорсе не было. Закон сохранения, мать его.
Ну и небольшая часть офицеров пошла-таки на службу Думе – судя по всему, это были прожженные прохиндеи и приспособленцы.
Командующий округом генерал Корнилов за пару дней сумел привести в нормальное состояние учебные команды нескольких полков, и теперь они несли караулы в Таврическом дворце, охраняли министерства и посольства. Послы же ничего внятного не высказали, и неудивительно – сами подпихивали ситуацию к отречению и смене власти. Причем что в Англии, что во Франции революции кончались казнью монархов, уж это они должны были помнить.
Корнилов организовал охрану госпиталя Веры Гедройц, куда поместили дочек царя. И арестовал остальных членов императорской фамилии – целее будут. Николая же теперь охранял целый георгиевский батальон – и Алексеев, и командующие фронтами единогласно приняли такое решение, во избежание расправы над бывшим царем. Но по сообщениям из Пскова там нужнее врачи-психиаторы, как бы Николай от таких новостей не рехнулся, жену-то он реально любил, а тут еще и сын…