Пришло десять.
Их раскидали в милицейские отряды и отправили патрулировать Симоново, где шансов напороться на старых дружков не было. Да и другие патрульные присмотрят. Митя надеялся хотя бы месяц понаблюдать за своими новыми подопечными, но Федоров опять выдернул его и поручил новое дело.
– Да почему мне?
– Ты офицер, с Георгием, другое отношение.
Фильтрацию бывших полицейских и жандармов закончили, часть, как Михеича или гонявшего Митю в детстве Никанорыча уже вернули на службу. А вот тех, кто не прошел сито, было решено отправить на фронт. Дело организовали просто – в полицию же брали только отслуживших, вот в их старые полки и направляли. Жандармский конный эскадрон так просто переименовали в кавалерийскую часть. Прием, проверка документов, сличение с учетными записями военного присутствия, выписка направлений и бумаг на дорогу… Ничего сложного, только долго и муторно. И да, прав оказался Федоров – сколько споров погасло, стоило только Мите скрипнуть портупеей…
В феврале по всем воюющим странам Европы прокатились антивоенные стачки и демонстрации. А в России съезд шел за съездом и состоялся, наконец, первый всероссийский съезд Советов. В Москве, на чем настаивал отец, упирая на то, что сюда гораздо удобнее добираться, да и с продовольствием в городе получше, чем в Питере. Больше тысячи делегатов, из них восемь с лишним сотен от Союза Труда, полсотни кадетов и беспартийные.
От Временного правительства выступать отрядили Керенского, произнесшего экспрессивную речь. Впрочем, о чем она была, Митя не смог бы вспомнить и через полчаса – слишком витиевато, слишком пафосно. Да и обязанностей по охране здания Большого театра, порученной симоновцам, никто с него не снимал. Но съезд внимательно выслушал Александра Федоровича и громко похлопал.
И даже принял резолюцию «О войне», с объяснением, почему необходимо защищать революцию от германцев. А потом занялся более насущными делами – унификацией уже созданных Советов и созданием школ подготовки специалистов для Советов.
– Да ну, что это за подготовка такая, три месяца? – вопрошал Митя у заехавшего в гости Муравского.
– Три месяца лучше, чем ничего. Начнем устраиваться понемногу, там и другие школы откроем, на полгода, год.
– Стратегия малых дел?
– Что-то вроде.
– Дядя Коля, а что с Керенским случилось? Он же вроде в Союзе Труда был?
– Головокружение от успехов, Митя. Сказал речь, сорвал овацию, понравилось. Еще сказал – фурор, еще больше понравилось. Любимец публики, лучший оратор Петрограда. И пошло, революционная фраза и лишь бы на гребне себя чувствовать. Депутат-нарцисс. А я – депутат-балбес, потому что вовремя не разглядел.
– Митяй, привет! – прогудел от двери Терентий. – Как сам, домашние волнуются?
– Да в порядке все, – улыбнулся Митя.
Жекулин был на редкость живописен – в кожаных брюках и куртке, в вороте которой виднелась тельняшка, в кожаном шлеме с очками-консервами на лбу и с висящей поперек груди деревянной кобурой маузера. Возле его ног как всегда с мрявом вились неведомо откуда бравшиеся коты.
– Чего это они?
– Да черт его знает, сапоги новые, может, где с валерианой лежали, вот они на запах… Да черт с ними, собирай своих мячебойцев, поехали.
– Куда?
– Анархистов выселять и разоружать.
– Так они же наши?
– Диких анархистов, давай, не телись.
Бывший матрос исполнил свою мечту – обзавелся броневиком и теперь гордо именовал подвижные силы милиции «автобронеотрядом». Но, как говорится, по Сеньке и шапка, единственную бронесилу отправили на такое дело – анархисты заняли несколько особняков и, похоже, совсем не собирались на этом останавливаться. Собственно анархистов там было раз-два, остальные набежали на призывы о социальной близости, вольготно и весело пожить среди мягкой мебели, ковров и хрусталя. Ну и пострелять в картины, например. А уж как там пили… Вот чтобы пресечь это в корне, Моссовет и отрядил Жекулина, выделив ему в помощь Митю с футболистами.
В Трехсвятительском милиционеры горохом посыпались из кузовов АМО, а из броневика выбрался Жекулин – теперь стало ясно, зачем он носил шлем с кожаными валиками.
– Граждане анархисты! – рявкнул Терентий, картинно поправляя маузер. – Моссовет постановил очистить особняк! Я вам даю пять минут, одна это уже сейчас!
– А если нет? – раздалось из дома.
– Будете потом иметь дырку в боку, для посвистеть.
Подъезды к особняку перекрыли несколько легковых АМО с мадсенами, на двух из них подняли защитные щитки. За спиной Терентия скрипнула башня броневика и рыло «максима» уставилось на окна первого этажа.
Из дома вышла группа из трех человек и направилась к Жекулину. Юноша бледного вида в очках, парень во флотской форме, а в третьем Митя узнал вихрастого парня из хитрованцев.
– Мы совершенно не понимаем, – начал очкастый, – причин такого резкого обращения со нами. Мы такие же революционеры и выступаем с прикладной инициативой ультрапарадоксального отказа.
Вихрастый, углядев Митю, засмущался и встал позади.
– Мы собираем здесь социально близких товарищей для перевоспитания и думаем…
– Думаете? – спросил с высоты своего гренадерского роста Терентий. – Думать это хорошо, думать надо наперед, а то однажды думалку отобьют и бескозырку носить негде. Верно, братишка?
Морячок, в которого Жекулин для верности ткнул твердым, как поручень броневика, пальцем, пошатнулся и потерянно кивнул.
– Вот и я говорю. Ваши «товарищи» – те же преступники, а потому социально близкими настоящим анархистам быть не могут.
Откровение это аж подбросило юношу в очках и он возмущенно возопил:
– Почему это???
– Да потому, что в банде всегда есть власть. То же государство, но в миниатюре, понял? А раз понял, командуй своим на выход, пять минут истекли.
Глава 4
Зима-весна 1917
Все-таки «мужской приличный костюм» – адское изобретение, не везде ведь во френче оценят. Жилет этот дурацкий, годный исключительно для ношения часов, воротничок жесткий, галстук-удавка. Ткань совсем-совсем натуральная вроде гуд, ан нет: полчаса поносил и все мятое, через месяц вытертое, а через год лоснящееся. Оденешь – стоит колом, отчего здешний покрой весьма замысловат. В карман ничего толще записной книжки и тяжелее портсигара не положишь, выпирает. Даже не такой отвратный, как автохтонный, а несколько усовершенствованный по моим наметкам вариант – очень неудобная для меня вещь, Двадцать лет в нем, вместо свитеров, джинсов и футболок, а все потому, что солидный инженер, иного не поймут-с, общественное мнение!
Да елы-палы, у нас революция или где? Я революционер или погулять вышел? Почему я до сих пор таскаю этот чертов костюм-тройку? Обществу вынь да положь галстук и жилет?
Ладно, ща я вам выну и положу.
С этими мыслями и пачкой рисунков я выкроил время и добрался до Ламановой. Концепцию штанов-карго Надежда Петровна оценила, немного доработанный френч удивления не вызвал, а уж зимний бушлат (разве что на меху) лежал более-менее в русле традиции. Мерки мои у нее были, кройки-шитья на два дня, но я просил не торопиться, поскольку дел по горло и когда я смогу забрать, не знаю сам.
А дел да, дел выше крыши. У нас выборы в Учредительное собрание назначили, агитация и пропаганда в полный рост. Дня не проходило, чтобы на митинге глотку не драть. А еще постоянные согласования и пересогласования списков, листовки и прочее издательство. Плюс обычная текучка – город-то ждать не будет, его надо кормить-поить, охранять и обихаживать. Новая структура, новые люди, новые проблемы. Комиссии и подкомиссии Совета, коммунальные вопросы, милиция, подготовка инструкторов для всей страны и внезапно еще один головняк – телеграфисты. Выяснилось, что кое-где чиновники почтового ведомства попросту саботировали отправку сообщений Советов, приходилось их заставлять силком и буквально стоять над душой. А в этом случае очень полезно иметь под рукой людей, умеющих управляться с телеграфным аппаратом и читать депеши. Ну, чтобы господа саботажники не вильнули. Вот на базе радиотелеграфных рот, радиоцентра на Ходынке и телеграфной мастерской Московско-Рязанской дороги развернули дополнительную подготовку. Заодно наиболее продвинутых начали учить на радистов, хоть и не особо нужно пока. Но при плохом раскладе, которого очень хочется избежать, у нас впереди гражданская война, а связь есть основа управления войсками. Станции «Норд» в наличии, кадры наработаем, не помешает.
Так что забрал заказ я только через полторы недели и теперь красовался перед зеркалом в губернаторском доме, занятом под Моссовет. А что, самый центр, опять же, насквозь наша городская милиция в трехстах метрах, теоретически даже докричаться можно. Но мы на всякий случай организовали дублирующий канал – флажный семафор от Моссовета через дом Нирнзее до милиции, а то вдруг найдутся сообразительные мятежники и захватят телефонную станцию.
А костюмчик вышел что надо – тонкий брезент или парусина, на знаю, как точнее, крашенный в армейский зеленый цвет. Штаны с большими боковыми карманами, заправленная в них гимнастерка тоже с карманами на груди. Трикотажная фуфайка (ну не тельняшку же мне, в самом деле, при моей морской болезни носить) и вместо пиджака куртка аж с шестью карманами. Закрыл гештальт, называется, почти на семидесятом году жизни – еще когда в школе учился, у нас одному пареньку родитель из Анголы кубинскую форму привез. Вот я по мотивам и рисовал, разве что камуфляжных тигровых полос не стал наводить, ни к чему это пока.
Все, налюбовался и хватит. У нас тут неожиданная аберрация всплыла – предвыборная поддержка кадетов оказалась больше ожидаемой. Хотя вроде не с чего, землю они не обещали, про окончание войны ни гу-гу, от событий в Царском не отмылись… И агитационной литературы кадетской море, хотя наши печатники ни сном, ни духом, а кроме наших других, почитай, и нету. Вот пожалеешь, что нет у нас института Гэллапа или Левада-центра, чтобы опросить тысячу-другую человек, обработать результаты и выдать причину.