– Я перехожу к главной основе. Без дисциплины нет армии. Только ведомая единой волей армия может быть боеспособна. Не место у кормила власти тем людям, которые против идеи государственной обороны. Если есть люди, которые говорят о необходимости прекращения войны и о заключении сепаратного мира, то этим людям надо сказать следующее – мир сейчас не может быть достигнут уже по одному тому, что мы не в состоянии произвести демобилизацию.
Не дослушав, Митя ушел в номер, быстро раскидал свой чемоданчик, собрал нужные бумаги в полевую сумку и отправился в Удегенверх. Под этим диковинным названием скрывалось управление дежурного генерала при верховном главнокомандующем, куда его и направил Болдырев. Вернее, конечной целью поездки была отдельная команда, подчинявшаяся даже не штабу фронта, не говоря уж о корпусе или дивизии, а непосредственно генерал-квартирмейстеру. И потому отыскать ее можно было только так – из команды постоянно приезжали за распоряжениями.
Посыльный забрал Митю и к вечеру довез до глухого хутора на Логойском тракте. Когда до цели оставалось совсем немного, куча веток на обочине дороги тихо, но отчетливо спросила:
– Пропуск!
– Бердянск! – так же тихо сказал сопровождающий.
– Бомба, проходите.
Внимательно оглядевшись, гость с трудом понял, что куча была не одна – ее страховали вооруженный куст и пулеметный стожок поодаль.
– Ну у тебя и охрана, – обнимая начальника команды поручика Михненко подивился Митя, – еле заметил, кусты, деревья…
– То есть два секрета перед последним ты вообще не разглядел? – хлопнул его по плечу Нестор.
– Ого, а зачем такие сложности?
– Дело такое, тайное. Ну и тренировка. Пошли в избу, поговорим, я тебе задачу обрисую.
Из рассказа старого приятеля стало ясно, что название «команда» было, мягко говоря, условным – саперов в команде митиного полка было около семидесяти, а здешнее подразделение по размерам едва ли не больше батальона.
– Здесь постоянно не больше ста человек, оттого и «команда», а так весь состав кто где. Передовые группы в окопах, вместе с саперами обеспечивают проходы. Зафронтовые ходят к немцам, покамест налаживают там сеть и делают закладки. Тыловые закладывают тайные базы от аж до Могилева.
– Могилева??? Так фронт же под Брестом!
– А скажи мне, вот если немцы ударят, как думаешь, удержим их?
– Если всей силой – нет, не удержим.
– Вот то-то и оно, на будущее соломку подстилаем. Таких команд, как у нас – по одной на фронт, мы как бы центральная, при Генкваре. Есть еще школа для офицеров и унтеров, но она вообще за Вологдой.
Митя подивился размаху, с которым организовал дело Болдырев – а кто же еще, потому как структура и цели были очень похожи на рассказы отца и Егора о тактике «коммандо». Не иначе, и генералу довелось это послушать.
– А наша ближайшая задача – перейти фронт, заложить базу у линии Брест-Варшава, найти контакт в Бяле-Подляске и установить связь.
– Так, найти контакт должен я?
– Ну да. Швейцарский коммерсант, занимаешься закупками свиной щетины. Если сможешь поднять связи и дальше, вплоть до Варшавы, вообще отлично.
– Слушай, а у тебя в команде что, есть люди, понимающее в конспиративной работе?
– Хватает.
– Откуда?
– Оттуда, Митя, оттуда. С опытом прошлой революции, есть и кто потом по всему миру повоевал.
Значит, точно отец, без него такое никак бы не вышло.
В ожидании выхода Скамову поручили учить солдат команды подрывному делу. Скатался он и в Минск за указаниями, застав на площади Свободы очередной митинг. Говорили все и обо всем:
– Ради тех хищников капитала ведется это истребление народов, которые греют руки у пожарища войны…
– Что касается питания нижних чинов, то оно подвергается большим колебаниям…
– Поместный собор восстановил патриаршество…
В отделе генерал-квартирмейстера Митя нос к носу столкнулся с Корниловым. Тот выходил из кабинета, раздраженно выговаривая семенившему за ним генералу: «Надо переносить Ставку в место поспокойнее. Тут невозможно, сплошные съезды, комитеты и прочее». Главковерх мазнул взглядом по вытянувшемуся Мите, коротко кивнул и скрылся в коридорах.
Штабс-капитан, хорошо сложенный шатен с карими глазами и Георгием на груди, увидев таковой же у Мити, посчитал его достойным своих откровений и доверительно зашептал:
– Прав Главковерх, нужно железной рукой наводить порядок! Вся эта шваль на митингах очень много о себе понимает. Восстановить смертную казнь, перевешать смутьянов, вернуть сословия…
– Сословия?
– Конечно! Эта сволочь в Питере уравняла нас с быдлом. А иерархия – основа порядка! Мечтаю, чтобы Лавр Георгиевич взял власть…
Поскольку штабс-капитан говорил все громче и громче, стоявший за ним подполковник остановил его, тряхнув за плечо и увел за собой, а оставшийся на месте капитан щелкнул каблуками и поклонился Мите:
– Прошу извинить, наш товарищ контужен и его временами заносит.
– Не беспокойтесь, я хорошо знаю, что такое контузия. Опять же, ничего такого страшного ваш товарищ не сказал.
Капитан оценивающе посмотрел на Митю, пожал руку и ушел вслед за другими.
Митя только хмыкнул ему вслед. Интересные разговоры ходят вокруг Верховного…
Наутро большая часть команды во главе с Михненко погрузилась на подводы и двинулась в сторону фронта. Митю обрядили в солдатскую шинель с погонами вольнопера, выдали винтовку и усадили с унтерами-подрывниками. Первые полчаса они устраивались на грузе, подтыкали и перекладывали, но, наконец, улеглись и задымили козьими ножками размером с хорошую трубку. Потек неспешный разговор, очень быстро свернувший на животрепещущие темы – войну и землю.
Два унтера, по словам Нестора оба из Союза Труда, в который раз препирались с третьим, возчиком, родом, как он сказал, «з-пид Полтавы».
– Яка ще социлизация? Уся земля мужикам! Кожному – по двадцать десятин, вичне володиння, вид батька до сыну…
– Ну и где их взять, эти твои двадцать десятин?
– Видибраты у помищыкив, и щоб духу их не було!
– Так ты сам прикинь, деревянная твоя голова, вся земля, почитай, у крестьян да артелей, за помещиками мене двадцатой доли. Поделить на всех – полдесятины получится.
– Ничого, пидемо с фронту, подилимо.
– Да ктож тебя отпустит?
– А я и питати не буду. Штык у землю та до хати. Хай паны воюють.
– А тогда немцы тебе не двадцать десятин, а два аршина оставят! И хлеб заберут!
– Не виддам!
– Как же не отдашь, коли штык в земле оставишь? – заржали унтера.
– А отак, не виддам и все!
– Вот ты на полголовы бестолковый!
– Ага, а на другой половине шапку носит! – поддержал второй унтер. – Ну, положим. Но вот гляди, если мы развалим фронт – то и всю страну развалим.
– Нехай…
– Шалишь, брат! Уйдут поляки, туркестанцы, финны, кавказцы…
– Та й хрен з нымы!
– А долги за них ты платить будешь?
– Яки ще долги?!
– Так за кредиты и займы, рублей по триста на каждого, от мала до велика. Вот они уйдут, а все долги тебе оставят, плати, Грицко! Так что мы сейчас не за панов, а за свое бьемся, за землю, за хлеб, за то, чтобы Советы нам новую, хорошую жизнь наладили.
Возчик хекнул, сплюнул в дорожную пыль и замолчал.
Государственное совещание у нас случилось в Питере. Временное правительство решило собрать «все организованные силы России», сколотить из них блок в поддержку себя, любимого и противопоставить уверенно набиравшим силу Советам. Проводить его в Москве, оплоте Союза Труда, было полным безумием, тем более, что в белокаменной базировался Центросоюз. И как раз проходил Всероссийский съезд профсоюзов, причем доброму десятку крупных профцентров даже никуда не нужно было ехать – они и так располагались тут. А в Питере была какая-никакая возможность поговорить без засилья левых.
Ради такого дела Керенского из министров юстиции назначили министром внутренних дел, заодно надеясь на то, что он перетащит к себе некую часть эсеровских лидеров, в особенности тех, кто увлекся масонством. Некоторые повелись, но особой удачей стало явление Брешко-Брешковской, чье личное отношение к товарищу Большеву перекинулось на все «мои» организации. Против Большева хоть с чертом, примерно так.
Собрали также депутатов Госдумы, начиная с первого созыва, земцев, военных, священников, представителей национальных организаций – словом, всех, кто не входил в Советы и жаждал получить кусочек власти.
Говорили в основном за твердый порядок, железную руку, готовность раздавить все попытки сопротивления правительству, войну до победного конца. Говорили вслух, нимало не беспокоясь тем, что озвученное приведет к еще большему отторжению временных от народа. Ну а как еще должны реагировать крестьяне на планы продразверстки, рабочие – на введение казарменной дисциплины на производстве, солдаты – на восстановление смертной казни?
Выступали Гучков, Корнилов, Родзянко, Краснов, Милюков, Керенский… И все в один голос требовали войны до победного конца и позарез необходимого жесткого правления. Для чего полагали необходимым упразднить Советы и заменить их привычным земством, а также ликвидировать все выборные организации в армии и запретить профсоюзы на время военных действий. Сделать же все это должен был военный диктатор, коим подразумевался Корнилов.
После чего Временное правительство как обухом по голове ударило страну постановлением о переносе Учредительного собрания на «в шесть часов вечера, после войны».
– Да, дождались мы переворота, Петр Алексеевич!
– И что же теперь предполагаете делать, Михаил Дмитриевич? Или лучше вас звать «товарищ Большев»?
Кропоткин только-только вернулся в Россию после без малого сорока лет эмиграции и сейчас сызнова обживал родовой дом в Штатном переулке.
– Как вам удобнее. А делать… Полагаю, что сейчас нужно собирать съезд Советов и на нем назначать сбор членов Учредительного собрания.