Показалось, будто меня ударили по лицу. Джон не должен был напоминать мне о том, что привело меня под эти чужие небеса. Но он посчитал это нужным. Что же ты хочешь сказать, старый друг?
Склонив голову, я молчал и ждал. Надеясь только на то, что мои мысли не отражаются на лице. Не знаю почему, но мне стало стыдно. И очень, очень горько.
— Жил-был мальчик, который любил искусственные леса родного мира, каким он его знал, любил космос, который делал его свободным, и не любил огромные города, которые пускали его в этот космос, а ещё он любил девочку. Так вот. Когда она умерла, он предпочёл умереть тоже, но его бренные останки принялись зачем-то мстить за свою поруганную душу. Случалось, что он получал шанс возродиться, снова стать человеком, но он каждый раз предпочитал гнить заживо. Друзья… у него они были, настоящие, на век, да только откуда им было знать, что мальчик тот уже всего лишь древний гниющий остов, страдающая память, наделённая к тому же привычкой разговаривать сама с собой. А может, знали они всё, да только предпочитали не замечать. Оставлять, как есть, не трогать товарища. И получалось, что их стараниями было то тело обглодано до состояния голого сухого скелета, только и способного, что воевать и воевать…
Джон замолчал, судорожно хватая ртом воздух.
— Рэд. Ты талантливый человек, прирожденный боец… да вот только, кроме талантов, у человека должна быть цель, прости меня, что я так и не сумел за все эти годы подсказать. Рэдди, тебя давно так никто не называл, пойми, душа может перевоплотиться, только если похоронено тело. Я понял это после гибели Юли. Сколько ни сражайся с врагом, которого нет, ты будешь воевать только с собой. Используя все свои таланты. А нужна-то какая-то малость, проститься с прошлым.
Ощутив на «коже» своего биосьюта холодную, покрытую кровавой коростой ладонь Джона, я невольно вздрогнул. Оказалось, я уже долгую минуту смотрю куда-то в сторону.
— Дай мне ту эрвэграфию, Рэд. Дай мне её сюда.
Могучая, но неразумная сила молодого планетарного интеллекта поставила эксперимент, он удался, сорр! Капитан, во имя всего того, что ты сам помнишь, уничтожь её. Прямо сейчас, я знаю, она всегда у тебя с собой.
Он это сказал?!! Да нет же, он молчал. Лишь хватал ртом воздух да напряженно старался удержать расползающееся сознание.
Нет, мне показалось! Показалось же!!!
Я содрогнулся. Оля. Моя Оля. Оленька…
Я так люблю любоваться тобой пустыми вечерами.
Я так люблю тебя. До сих пор.
— Ты сходишь с ума, Рэд.
— Не могу. Джон, честное слово, не могу, — тихо сказал я.
— Ради меня, ради нашей дружбы.
— Нет.
— Ради самого себя!!! — я отвел глаза.
— Тогда ради неё. Скажи, она хотела бы остаться такой, продолжать жить вот так?
Моя рука дрожала, словно от огромного напряжения, я неловко достал из нагрудного контейнера тонкую пластинку, казавшуюся всегда совершенно чужой в этих огромных сверкающих броневых ладонях.
Медленнее, чем хотел, но так быстро, как только мог, я поднес эрвэграфию к глазам. До последней черточки знакомое лицо. Она грустно улыбалась. Как всегда. «Будь ты проклят…» — отчетливо подумал я. К кому я обращался? Не понимаю до сих пор. Сейчас я сказал бы, что к Первому, но тогда…
Не помню.
— Вы всю жизнь мстили, Капитан Ковальский, за очередную планету, за Олю, за Юлю, за Пентарру, за Исили, за ребят, за Капитанов, за Легион, за Альфу, даже иногда за всё Человечество разом. Не желаете прекратить тратить свою жизнь на бесполезные метания?
Горький упрёк… В этом горячечном шёпоте он был еле слышен, но бил сильнее всего.
— Месть разрушает душу, Рэд, такова человеческая природа, так построено наше сознание. Без исключений. Хотя есть одно единственное — ты не желаешь отомстить самому себе?
— Себе?
Я ничего не понимал тогда, дурак, но всё же…
— Да, себе.
— За что?!! За кого?
— Да за себя же. Ты знаешь, Юля… она была умница, она ещё тогда, после Элдории всё поняла. И тоже хотела убежать по-своему, но тоже не сумела, несмотря на всю ту радость, на семейное счастье, несмотря на принятые решения. А я её тогда не понял. Глупый был. Теперь стал умнее. Да вот, её нет. И я…
— Джон…
— Подожди, ты ещё успеешь поспорить… сам с собой. Больше уж будет не с кем… Я скажу последнее. Как ты думаешь, Оля смогла бы любить тебя вот таким? Посмотри на себя сегодняшнего.
И всё же я сделал тогда правильный выбор. Если бы не проклятая судьба, я выполнил бы его последнее пожелание. Не его вина, он был человек. А я — ещё нет.
Он всё смотрел мне в глаза. Пристально-пристально. А у меня в голове сверкали блицами какие-то странные воспоминания… белки-эйси, дом в лесу, а ещё — озеро. Откуда такие?
В наступившей тишине сверкнула в ладони искра голубого пламени, уничтожив то, что там было. Без следа.
Но ничего я не понял, только почувствовал вдруг, что поступил правильно. Всё-таки правильно.
— Ты всё-таки решился. Я рад за тебя.
Почему голос Джона вдруг сделался таким слабым?
— Отрядный знает, как там дела? — он кивнул в сторону грузной фигуры десантного «защитника», старательно, раз за разом, оглядывающего окрестности.
— Нет. Он тоже без связи. И сетки нет.
— Жаль, — голос Джона стихал, он терял последние силы. Я почувствовал, что он уходит, наклонился над ним, коснулся ладонью его щеки. Я только позже понял, что плачу. — Будь счастлив, Рэд, не поминай лихом. И вот что… передай Лиане, что её отец в последний момент сильно поумнел. И запомни… бросай службу… если вернёшься… не опозд…
Внутренний его свет гас и гас, а потом глаза Джона стали как стекло — спокойные и неживые. В обеих Галактиках у меня оставался только один по-настоящему близкий человек. И теперь его не стало. Не стало. Новое слово. Кажется, впервые я думаю о смерти, как об исчезновении.
Забыв, что на меня смотрит Отрядный, я впервые после своей первой смерти на Пентарре сумел по-настоящему расплакаться. А казалось, совсем разучился.
Сотни тысяч людей, запертые в одной космической жестянке.
Консервная банка сублимированных мыслей, чувств, воспоминаний и устремлений.
Ксил Эру-Ильтан не выносили подобного соседства.
Комфортнее всего им было оставаться в насквозь прожаренных далёкими квазарами безднах космической пустоты, где даже малейшие следы далёкого человечества беспомощно терялись на фоне грандиозных красот мёртвой материи.
Их Создатель вёл своё происхождение из раней Вселенной, так что привычка к её простоте и её опасностям Ксил была свойственна так же естественно, как привычен человек к тёплым закатам и дождливым вечерам. Человек, как странно, Ксил тоже была человеком.
Ну, почти.
Если забыть о стоящей за её плечом тени грозного космического ничто, если выбросить из головы его тревожные предостережения, если перестать слышать все эти голоса вокруг.
Каждый раз, возвращаясь в человеческое общество, Ксил словно заново училась жить, не проваливаясь в это болото, не растворяясь в этом океане, не сгорая в этом пожаре.
Даже от привычных к подобному окружению Ксил человеческие сообщества требовали невероятных усилий только лишь для того, чтобы оставаться собой — не удивительно, что Создатель тем более старался держаться от них подальше. Затем они и были ему нужны, молчаливые посланники, ничтожные эффекторы, едва осознающие себя рабы на кончиках его призрачных пальцев, простёртых в пространство на тысячи парсек. Служить фильтрами, резонаторами, глазами и ушами Создателя.
Без них он до сих пор оставался бы слеп и глух не только к мольбам далёкого Человечества, он вовсе не понимал бы, как с ними вообще коммуницировать. И зачем. Куда проще было навсегда оставить это неуёмное племя наедине с врагом в лице бездушного космоса и всех тех ужасов, что его населяют. Однако и на всесильного Создателя нашёлся свой враг и свой ужас. И без них спасти будущее от собственной гротескной копии Создатель был не в состоянии. Лишь эти слабые существа могли избавить Местное Скопление от грозных бед неминуемо грядущего, лишь они были достойны обретения Вечности. А значит, Создатель был обязан попытаться.
И потому он продолжал без устали рассылать своих полуживых посланников, своих Ксил по всем уголкам Метагалактики, вызывая у них неудержимую головную боль от самого факта пребывания в этом океане противоречивых устремлений и несовершенных эмоций. Что ж, Ксил не жаловались, ибо вне пределов этого служения их бы даже не существовало — Создатель в прямом смысле воссоздавал их мёртвых предшественников вместе с их страхами и воспоминаниями, настолько точно, как умел только он. Переваривая попутно до последнего атома и воспроизводя вновь.
Теперь, в посмертии, у Ксил была лишь одна цель и один стимул — следовать своему новому предназначению: увидеть и рассказать Создателю об увиденном.
Если бы всё было так просто. Ксил тряхнула головой, отбрасывая назойливую мысль, что преследовала её, как наваждение. В её случае одним лишь служением дело не ограничивалось. Время от времени по окружающей её Вселенной словно пробегала волна неудержимой дрожи, какого-то слабого эха, которое тотчас заставляло Ксил оборачиваться и как будто вспоминать своё прежнее, навеки сгинувшее «я».
И это несчастное создание уже не было способно лишь механически исполнять свою функцию. Слишком яркими были образы былого, слишком горькими были воспоминания. А ещё вместе с ними всплывало имя.
Рэдэрик Иоликс Маохар Ковальский иль Пентарра. Тот единственный, кто не обратился в призрак, кто продолжал существовать в привычной всем этим людям реальности, а значит, был способен причинить Ксил новую боль одним лишь слабым отголоском собственных поступков.
О да, он совершил в этой жизни много глупостей.
А ещё он нёс с в себе опасность для Местного Скопления, а значит, она не могла на этот сигнал не отреагировать. И вот Ксил снова вынуждена возвращаться под своды очередной утлой космической крепости. Ей сейчас важны любые подробности.