Что и понятно – настоящих бойцов Витгенштейн держал на передовых позициях, а эти, «серомундирные», как раз и подходили для контроля внутренних коммуникаций.
Именно такие мысли и возникли у меня сразу после общения с урядником, возглавлявшим разъезд.
А потом подумалось: «Не «зазвездил» ли ты, Вадим Фёдорович? – люди по доброй воле в ополчение пошли. Никто их не гнал – сами. И ты, со своим мундиром, который тебя обязывает воевать по определению, будешь смотреть на них свысока?»
Стыдно – оно всегда стыдно. Но если стыдно перед самим собой – вдвойне.
Единственное, что успокаивало: набьём мы с таким народом харю «покорителю Европы». Не можем не набить!
А потом была ещё одна радость: на последнем перед Себежем постоялом дворе к нашему с Алексеем столу подошёл гусарский поручик в синем с серебром мундире – а кого из гусар тут ещё можно встретить – гродненцы.
– Разрешите представиться, господа: поручик Глебов Иван Севастьянович. Не будете возражать, если составлю вам компанию?
– Милости просим, господин поручик. – Мы с Лёшкой представились тоже.
– Не будет ли не скромно с моей стороны осведомиться: вы не из-под Смоленска ли едете?
– Именно оттуда. А как вы догадались?
– Просто предположил – следуете с севера и с крестами оба… Хотя странно: пионеров с поручениями обычно не отправляют. Но не смею спрашивать о цели вашего визита в корпус.
– Благодарю вас за скромность, – слегка улыбнулся я. – Тем более что всё равно не имел бы возможности удовлетворить ваше любопытство.
– Разумеется. Но я скачу из Петербурга – совсем не знаю о последних новостях с московского направления. Чем закончилось дело под Смоленском?
Ну, об этом можно рассказывать кому угодно.
– Смоленск оставлен. Армия отступает к Москве. Но битву под его стенами можно смело считать победой нашего оружия: противник, имея вдвое большие силы, понёс вдвое большие потери, чем наши войска.
– Так почему же Барклай не дал ещё одного сражения под Смоленском, если всё сложилось так удачно? – Лицо молодого человека раскраснелось.
– Вы не по адресу задаёте вопрос, Иван Севастьянович. Я всего лишь капитан, и со мной не обсуждают стратегию ведения войны.
А про себя подумалось: «Молодец Михаил Богданович, хорошо, что не повёлся на эмоции и не замутил генералку раньше времени – у Наполеона всё-таки значительно больше сил, чем у наших. Хотя и генералитет во главе с Багратионом его наверняка «клюёт», и в низах небось недовольство то ещё…»
– А что у вас здесь происходило? – поинтересовался Алексей. – Мы ведь тоже совершенно не имеем информации о том, как идут дела на этом театре военных действий.
– При мне было только одно столкновение. Под Клястицами. Здорово набили французам. Только наш полк двенадцать пушек захватил. Генерал Кульнев лично водил гусар в атаку на одну из захваченных в результате батарей. Теперь наверняка должен или «Георгия» второй степени получить, или даже голубую ленту через плечо.
– Так он жив?
– Яков Петрович? Да типун вам на язык! Извините, конечно. Для нашего шефа[191] ещё пуля не отлита. Его превосходительство – Бог Войны. Да, да, господа – именно он, а не Марс. Он погибнуть просто не может…
Ай да я! Ай да молодец! Не знаю, что конкретно я наворотил: может, ту самую пушку в Немане утопил, может, того самого канонира покалечил – неважно. Генерал Кульнев жив! Ему не оторвало ноги ядром под теми самыми Клястицами. Этот «русский Байярд» себя ещё покажет, ещё не одну козью морду его Гродненский гусарский лягушатникам устроит!
– Прошу прощения, – стал изворачиваться я, – просто подумалось, что генерала, ведущего на приступ батареи своих гусар, выцелят и застрелят в первую очередь. Очень рад, что Яков Петрович жив и здоров – он настоящая легенда нашей армии.
– Полностью разделяю ваше мнение, Вадим Фёдорович. И благодарю за лестный отзыв в адрес героя, которого гродненские гусары чтят превыше всех, кроме государя нашего.
Сильно подозреваю, что поручик слукавил – Кульнева гродненцы чтили даже повыше, чем императора, но такое вслух не произнесёшь…
– Я понимаю, господа, что вы, инженеры, – кажется, молодой человек слегка захмелел, – не очень жалуете менее образованных кавалеристов…
– Отнюдь, Иван Севастьянович, – требовалось немедленно прервать данную тираду, которая могла привести к ссоре, – мы неоднократно бились плечом к плечу с ахтырскими гусарами и имели возможность оценить их доблесть и ум. Если вам известен подполковник Давыдов…
– Денис Васильевич? – перебил меня поручик. – Вы спрашиваете гусара, известен ли ему Давыдов?
– Я уточняю. По моему мнению, он должен быть известен всей России, но ведь могу и ошибаться, не так ли?
– В этом вопросе ошибиться нельзя – Денис Васильевич Давыдов действительно известен всей образованной России…
Ишь, как глазки засверкали! Может, ещё и на дуэль вызовет по поводу моих сомнений в его образованности…
– Счастлив познакомиться с офицером, бившимся с врагами рядом со столь достойным воином!
Не, дуэль, кажется, откладывается на неопределённое время, а то и навсегда.
– Благодарю за столь лестный отзыв в мой адрес, но в сражении вместе с самим Давыдовым мне участвовать не довелось – мы прикрывали отход подчинённого ему отряда. Но с самим Денисом Васильевичем мы добрые друзья, смею вас уверить. А тем отрядом командовал поручик Бекетов. Вы не знакомы?
– Не имел чести познакомиться. Даже не слышал о таковом. В конце концов, не может же каждый офицер знать каждого офицера. Даже если оба они гусары. Вот вы, например, всех пионеров знаете?
– Ни в коем случае, уважаемый Иван Севастьянович, – поспешил замять тему я. – Несмотря на то, что пионерных полков только два, а гусарских больше десятка. (Я судорожно вспомнил последнюю страницу одного из журналов «Наука и жизнь», где были нарисованы доломаны, ментики и кивера гусарских полков того времени: Александрийский, Ахтырский, Белорусский, Гродненский, Елизаветградский, Изюмский, Лубенский, Мариупольский, Ольвиопольский, Павлоградский, Сумский, Лейб-гусарский… кого-то забыл, но уже больше десятка – хватит, не наврал, и то ладно.)
– Вадим Фёдорович, – гусар сам перевёл разговор на другую тему, – прошу простить моё любопытство…
– Не стесняйтесь.
– Я смотрю у вас орден Владимира без банта. Как же так – вы же офицер?
– Офицер я относительно недавно, и надеюсь, временно. Я учёный-химик.
Глаза поручика стали вылезать из орбит.
– Химик? В армии?
– А что вас удивляет, любезный Иван Севастьянович? Сейчас каждый старается принести Отечеству как можно большую пользу там, где возможно. Я довольно неплохой специалист по взрывающимся веществам – а где они сейчас более необходимы, как не в войсках?
– Так вы не инженер?
– Мы с Вадимом Фёдоровичем имеем честь быть минёрами, – немедленно вставил Алексей.
– Ах, вот как! Тогда понятны и ваши боевые награды. Хотя у меня в голове не укладывается, зачем с главного направления отправлять минёров в наш корпус.
Вот пусть и дальше не укладывается. Да и я сам хорош – распустил язык сверх всякой меры. И хвост распустил. Павлиний. Пора закругляться с этим хвастовством. Нет, парень явно «наш», но расслабляться нечего.
– Прошу нас простить, но – служба. Пора двигаться с отрядом дальше. Был чрезвычайно рад знакомству с вами, Иван Севастьянович. Предложил бы составить нам компанию по дороге на Себеж, но подозреваю, что темпы нашего передвижения не подойдут лихому кавалеристу. Если ошибаюсь, милости просим ехать с нами.
– Не ошибаетесь, Вадим Фёдорович. Благодарен за приглашение, но мне действительно нужно спешить. Честь имею, господа! Надеюсь, что ещё встретимся.
– Пути войны неисповедимы. До встречи!
Пётр Христианович Витгенштейн являлся единственным из командиров корпусов (не считая казачьих, конечно), который носил усы – право на это ему давало шефство над лейб-гвардии Гусарским полком[192].
В приёмной меня промариновали относительно недолго – всего лишь полчаса. Командующий Первым корпусом был достаточно приветлив и благосклонно принял пакет от Барклая.
Во время чтения послания он неоднократно удивлённо приподнимал брови, но беседовать со мной стал только после полного прочтения письма:
– Уважаемый Вадим Фёдорович, я, конечно, весьма польщён тем, что в распоряжение моего корпуса направлены столь ценные и храбрые офицеры, как вы с подпоручиком Соковым, но почему именно вы? Ведь ваши знания и доблесть весьма пригодились бы на основном фронте, – генерал выжидательно посмотрел на меня.
– Не могу судить о решении господина министра, ваше превосходительство! Я получил приказ и выполняю его, – ну не делиться же своими домыслами по поводу неприязни Дохтурова?
– Хорошо, не будем выяснять причин, по которым вас отправили из основной армии ко мне. О предстоящей работе представление имеете?
– Насколько мне известно, необходимо обучить ваших минёров установке заграждений на поле боя и в других местах.
– А вот как раз минёров у меня и нет: кроме пионеров капитана Геруа, только в Риге имеются, – весело посмотрел на меня генерал-лейтенант. – Но оттуда, как сами понимаете, их не доставишь. Есть две роты понтонёров при артиллерии – может, их попробуете научить?
Нет, бардак в России – это перманентно? Вот какого, спрашивается, мужского достоинства, меня отправляли обучать неизвестно кого?
– Раз нет других – попробуем обучить и этих, ваше превосходительство. Хотя я, честно говоря, действительно рассчитывал встретить у вас моих бывших сослуживцев из Риги. Ими по-прежнему командует майор Пушняков?
– Он. Но для нас они на данный момент недосягаемы – Рига в осаде. Держатся, но из-за стен города выйти пока не смеют. Планируется прислать им из Петербурга два Морских полка, но на данный момент эти штыки нужны под стенами столицы. Так берёте понтонёров или пионеров в обучение?