— Моё имя вы, думаю, знаете, — сказал он. — Теперь, когда мы познакомились, я готов выслушать ваши требования. Или с чем вы там пришли?
— Требований нет больше у нас, — отвечал ему на это Гамаюн, широко улыбнувшись. — Теперь есть приказы Революционного конвента и Народного комитета.
— И что же это, позвольте узнать, за приказы? — поинтересовался наш капитан.
Я заметил, что некоторые офицеры рядом со мной как бы невзначай уронили руки на кобуры с пистолетами. У всех их они были, как по волшебству, расстёгнуты. Я бы сделал тоже самое. Да духу не хватило.
— Наплевать на приказы правительства Адмирала, — произнёс Гамаюн, — и выступить против имперцев.
Надо сказать, приказы нового правителя Урда – точнее одного из них, тогда дурно становилось от их количества, и телеграф порой разрывался от противоречивых распоряжений, сыплющихся из самых разных городов, — пришлись по душе далеко не всем во флоте. Конечно, с одной стороны Адмирал был из наших, в отличие от остальных правителей, но с другой… Многих коробило от одной мысли о том, что имперцы и их союзники теперь безраздельно властвуют в нашем небе и даже позволяют себе садиться на наших базах, пополняя аккумуляторы за наш счёт. Все, конечно же, с разрешения Адмирала. Он уже начал именовать себя не иначе как Верховным правителем или просто Верховным.
Это откровенно бесило многих флотских, особенно тех, кто воевал с дилеанцами и их союзниками, как наш капитан, с первых залпов. Однако раз уж флот признал правителем Адмирала – приходилось подчиняться.
И вот теперь такое.
Я просто не понимал, как реагировать на слова этого уполномоченного от некоего Революционного конвента и Народного комитета. Даже слова эти были мне тогда не слишком понятны. Это после их будет знать каждый житель Урда.
— Весьма интересно, — протянул наш капитан. — Вы понимаете, господин…
— Нет-нет-нет, — тут же перебил его Гамаюн, — никаких господ тут нет. Ни вы мне, ни я вам никакой не господин. Господа до Революции были.
— А теперь, простите, кто?
— Товарищи и граждане, — не моргнув глазом, заявил Гамаюн.
— Так вот, — кашлянув, продолжил наш капитан, — гражданин уполномоченный, в сложившихся обстоятельствах… после всех этих революционных событий и прочего, я не могу просто так взять и отдать приказ своим офицерам. Вы должны это понимать. Теперь всё обсуждается – и распоряжения этого вашего конвента с комитетом, тоже. Уж не взыщите.
— Обсуждайте, сколько вам угодно. Вот только дилеанец ждать не будет. Эскадра адмирала Тонгаста уже на подходе. И в этот раз церемониться они ни с кем не станут. Адмирал предал всех.
— Это каким же образом понимать ваши слова, гражданин революционный уполномоченный?
— А таким, гражданин капитан корабля[320], что Адмирал ваш издал резолюцию о том, что корабли все поражены революционными настроениями слишком сильно. И что к войне они больше непригодны. А потому все экипажи их расформировываются. Офицеров, — он произнёс это слово без характерного для многих уполномоченных, которых я видал после, неверного ударения, — по домам, а матросов и старшин – под арест. Выяснять, кто из них поражён бациллой революции, а кто – нет. Уже и камеры, небось, для нас готовы, и шомпола – тоже. С шомполами у Адмирала быстро, сами, верно, знаете, не хуже моего.
О быстрых и крайне нелицеприятных действиях контрразведки Верховного мы, конечно же, хорошо знали. И вряд ли в её застенках ограничивались одними только шомполами.
— Что это за бред?! — воскликнул кто-то из офицеров, откровенно выхватывая из кобуры револьвер, но пока не спеша стрелять. — Никаких таких приказов о расформировании экипажей никто не получал! Всё это – гнусная провокация!
Он потрясал револьвером. Несколько человек из числа матросов, сопровождавших Гамаюна, вскинули винтовки. Металлом залязгали затворы. Сразу же офицеры, что держали руки на расстёгнутых кобурах, выхватили своё оружие. В какой-то миг казалось – перестрелки не избежать. И вряд ли в ней пощадят тех, кто не достал свой пистолет.
Я уже судорожно нашаривал застёжку на кобуре – пальцы отказывались слушаться. Они стали будто деревянными и почти не гнулись. По виску противно побежали струйки пота. Так вот каким он будет – мой первый бой. Не против настоящих врагов – имперцев и их союзников. А против матросов с моего же корабля. У всех на бескозырках золотом вышито «Громобой».
— Прекратить, — капитан не повысил голоса. Он говорил как прежде тихо, но его услышали все. Капитан поднял руки и медленно опустил их, призывая всех к спокойствию. — Уберите оружие, господа, — он выделил тоном это слово, — офицеры. И вы прикажите своим людям опустить винтовки, гражданин революционный уполномоченный.
— А ну винты вниз! — рявкнул на матросов Гамаюн. — Кто без приказа стрельнёт, того я сам, своей рукой, в расход пущу. И уж будьте уверены, товарищи, рука у меня не дрогнет.
Однако выстрел всё-таки раздался. В поднявшейся было суматохе никто и не заметил, как старший телеграфист нашего «Громобоя» приставил к виску револьвер и спустил курок. Он рухнул под ноги других офицеров. Вокруг головы его по паркету палубы растекалась тёмная лужа крови.
— Это ещё что значит? — обернулся к нам капитан, не побоявшись подставить спину матросам Гамаюна.
— Да вот, — сказал кто-то из стоявших над телом старшего телеграфиста. — Лейтенант Пестов пулю себе в висок пустил.
— Он сам не свой ходил уже третий день, — заявил другой офицер. Я почти никого не знал по имени, хотя и представлялся должным образом флотском собранию по прибытии и знакомился со всеми. — Вроде и хочет заговорить с кем-то, а будто не решается. В карман то и дело зачем-то лазил. Во внутренний. Будто проверял – не пропало ли что.
— Проверьте-ка этот его заветный карман, доктор, — велел капитан, и склонившийся над телом наш судовой врач Бурцов, сунул руку за пазуху застрелившегося лейтенанта.
Он вынул оттуда сложенный вчетверо лист бумаги – телеграфную квитанцию, и протянул её подошедшему капитану.
— Господа офицеры, — прочтя короткий текст телеграммы, — это полное подтверждение слов гражданина революционного уполномоченного. Адмирал приказывает нам покинуть «Громобой» – и сдать его представителю имперского командования.
— Это подлая провокация! — вскричал тот же офицер, что не так давно потрясал револьвером.
— Судя по дате, — покачал головой наш капитан, — телеграмма была получена лейтенантом Пестовым ещё третьего дня. Как раз когда стало известно о приближении имперской эскадры.
— До конвента весть о предательстве Адмирала дошла только вчера, — сообщил без особой нужды товарищ Гамаюн. — Сегодня все уполномоченные флота подняли людей и направились с делегациями к офицерам, чтобы призвать их не выполнять преступный приказ Адмирала.
— Боюсь, — тяжко вздохнул наш капитан, — одним совещанием в офицерском собрании «Громобоя» тут не ограничится. Я немедленно отправляюсь в штаб флота.
— И я – с вами, гражданин капитан, — тут же заявил Гамаюн. — Как уполномоченный с «Громобоя».
— Воля ваша, — отмахнулся наш капитан. — Мой автомобиль к вашим услугам, гражданин уполномоченный.
Вернулись оба к вечеру того же дня. Ближе уже к ночи, можно сказать. И капитан наш и товарищ Гамаюн были злы, как черти. И если Гамаюн матерился во весь голос, то капитан просто молчал. От этого становилось страшно. Я тогда не знал ещё, что означает это глухое молчание, но как-то сразу понял – ничего хорошего оно нам не сулит.
К тому времени мы успели уже похоронить бедного лейтенанта Пестова. Оказалось, его знали не слишком хорошо. Старший телеграфист редко покидал свою вотчину, куда мало кому на корабле вообще-то было разрешено входить. Однако и с дурной стороны его никто не знал, а потому старпом сказал над свежей могилой пару ничего не значащих слов о покойном. После погребения все дружно отправились поминать его в кают-компанию.
— Скоро многих поминать придётся, — сказал первым делом мой непосредственный командир – старший артиллерист «Громобоя». Человек он был мрачный и вечно сыпал дурными пророчествами. А так как времена настали совсем скверные, то многие из них сбывались в той или иной степени. Что только подталкивало старшего артиллериста к изречению всё новых и новых.
— Это если вообще будет кому поминать, — усмехнулся другой офицер с нашивками в виде крылатых бомб на мундире. Один из бомбардировочных, стало быть. Для них в последнее время было меньше всего работы. Бомбы нам поставляли ещё хуже, чем снаряды. — Вот ударит по нам дилеанец всей силой – только дым по ветру и останется. Они вон Нейстрию давят как – уже границу перешли. Да и в небе, говорят, хозяйничают, будто у себя дома.
— Будто у себя, — оборвал его старпом, — они хозяйничают у нас. И с этим давно пора покончить.
— Так вы, простите, народников поддерживать изволите? — поинтересовался у него будто бы из чисто академического интереса доктор Бурцов.
— Я готов поддержать тех, кто даст нам снаряды и бомбы, — отмахнулся старпом, — и даст чёткую и ясную цель. Дилеанцы, конечно, лучше всего. Но и нейстрийский корпус – ничуть не хуже. И угрожающие нашему газу в Бадкубе бейлики – тоже. Я – урдский солдат. Все предки мои до двенадцатого колена служили Отечеству, как бы оно ни называлось, и кто бы им не правил. Я желаю драться с врагом, а не сдавать ему наши корабли.
— Громко сказано, — заметил доктор Бурцов. — Но весьма удивительно слышать их от отпрыска старинного и знатного аристократического рода. Вы что же, готовы выполнять приказы черни, засевшей в столице? И отвергаете приказы Адмирала, который был признан Верховным правителем Урда?
— Мне не нравятся его приказы, доктор. Что это за правитель, который отдаёт свой флот врагу? Да ещё и Адмирал. Какой из него адмирал после такого?
— Ну знаете ли, господин старший помощник! — вскочил на ноги штурман – ярый приверженец диктатуры Адмирала.
Начинающуюся перепалку прекратило появление в кают-компании нашего капитана в сопровождении товарища Гамаюна.