Самым страшным оказалось не ранение, а последствия от принятых репликантом стимуляторов. Подключённая аппаратура чистила ему кровь, выводила токсины из внутренних органов, но объём принятых сержантом препаратов оказался слишком велик даже для его тела.
Эмпат едва не уплыла по волнам дурмана, туманящего разум Чимбика, и с усилием разделила его чувства от своих. А тот в очередной раз сфокусировал бессмысленно блуждающий взгляд на Эйнджеле и глупо улыбнулся. Эта одурманенная улыбка так разнилась и с обычной замкнутостью Чимбика, и с его неловким искренним выражением радости, что Эйнджеле становилось не по себе от этого зрелища.
— Ты не ушла, — в который раз за последние несколько часов удивился репликант. — Осталась. Почему?
По какой-то злой прихоти все разговоры он забывал уже через несколько минут, и раз за разом задавал одни и те же вопросы. Сперва Эйнджела тщательно взвешивала ответы, опасаясь навредить неосторожным словом, но с каждым новым повторением она всё чаще отвечала искренне, уверенная, что сержант не вспомнит её слова в следующем витке бреда.
— Потому, что не могла оставить тебя умирать, — в который раз ответила она.
— Но… — слабо возразил Чимбик и замолчал на несколько секунд.
Эйнджела подумала, что сейчас он снова отключится, но репликант сумел собрать разбредающиеся мысли и с трудом продолжил. — Бежать. Вы хотели бежать. Блайз… Оставить… Бежать…
Репликанта завертел головой в поисках Блайза, а Эйнджелу захлестнула его тревога. Плохой признак. При мысли о брате сержант начинал буйствовать, порывался освободиться и отправиться на поиски.
— Тише, тише, с ним всё в порядке, — пальцы Эйнджелы осторожно погладили Чимбика по лицу.
Безотказный, как она успела выяснить, способ ненадолго увести затейливую цепочку мыслей сержанта от беспокойства о брате. Уловка сработала и на этот раз. Тревога сменилась робкой радостью. Репликант замер, прикрыл веки и замолчал, будто опасаясь спугнуть её.
— Приятней, чем я представлял, — в третий или четвёртый раз за последние несколько часов признался Чимбик.
Какое-то время он лежал, отстранённо глядя в подволок, и Эйнджела уже решила, что он снова потерял связь с реальностью, как вдруг сержант прошептал:
— Наклонись, пожалуйста…
Это было чем-то новым, и Эйнджела решила, что это хороший знак. Почему? Да просто потому, что сейчас ей отчаянно не хватало чего-то хорошего.
Девушка склонилась к Чимбику и замерла в ожидании. Резкий неприятный запах каких-то медикаментов, казалось, пропитал его кожу. Сержант поднял руку, насколько позволяли ремни, и провёл ладонью по щеке Эйнджелы тем же жестом, каким это делала она.
— Не надо было этого делать, — прошептал он. — Теперь вас не отпустят…
На миг его сознание будто прояснилось, но тут же вновь «поплыло». Эйнджела улыбнулась, положила пальцы на ладонь Чимбика и крепче прижала её к своему лицу.
— Оно того стоило. Всё будет хорошо.
Пустые слова, в которые она сама не верила. Но спутанное сознание репликанта утратило критичность.
— Хорошо… — бессмысленно повторил сержант.
Взгляд его вновь расфокусировался и «поплыл». Репликант чуть сильнее прижал ладонь к щеке Эйнджелы, словно опасался, что если отпустит — она исчезнет, как и другие его видения.
Эмпат ощущала, как его одновременно одолевают нездоровое лихорадочное возбуждение и сонливость. Несколько минут сержант плавал где-то на грани сна, но затем снова встрепенулся. Он с некоторым удивлением воззрился на свою руку, всё ещё прижатую к щеке девушки, и неожиданно сообщил:
— Уродство… Я понял. Не права… Прекрасна.
Непонимание в глазах Эйнджелы, пытавшейся уследить за рваной цепочкой мыслей Чимбика, сменилось благодарностью и нежностью.
— Ты просто плохо меня знаешь.
— Знаю, — упрямо возразил сержант. — Сейчас… настоящая.
Сознание репликанта вновь пыталось уплыть куда-то в иллюзорные миры, но он упорно цеплялся за этот момент, не желая его покидать. Эйнджела растерянно смотрела на сержанта, не представляя, что сказать. Она не знала, что хочет ему ответить. И что может ответить, не причинив лишнего вреда. Но сознание Чимбика вновь затуманивалось, и эмпат решила, что уже через несколько минут её слова не будут иметь никакого значения. Сержант в очередной раз забудет, что она вообще была тут и разговаривала с ним.
Пальцы репликанта погладили скулу Эйнджелы, а затем Чимбик осторожно потянул её лицо к своему. Поколебавшись мгновение, эмпат подалась вперёд. Пересохшие, болезненно-горячие губы Чимбика коснулись её губ в трогательно-неумелом поцелуе. В этот миг девушка осознала, что этот невинный жест значит для неё несравнимо больше всех поцелуев в жизни.
— Прости, — виновато и удивительно связно прошептал сержант. — Не хотел умереть, так и не узнав, каково это.
Он смущённо убрал руку от её лица, а Эйнджела ощутила, как к глазам впервые за очень и очень долгое время подступают искренние слёзы.
— Я тебя люблю, — неожиданно даже для себя прошептала она. — И ты не умрёшь.
Эйнджела и сама не понимала, чем вызвано это признание. Любовь была для Лорэй чем-то запретным, напрямую угрожающим выживанию. Любовь делала людей управляемыми и зависимыми. Все эти годы любовь к сестре одновременно была её опорой и оковами. Ниточками, за которые дёргали хозяева, желая добиться нужного поведения. Любить означало добровольно стать уязвимой. Любовь была чем-то настолько страшным, что Лорэй не хотели признаваться в подобных чувствах даже себе самим.
Но страх потерять этого едва знакомого, но ставшего таким близким репликанта оказался сильнее страха уязвимости. Запретные слова прозвучали, стали пугающе-реальны, почти осязаемы. И теперь оставалось лишь надеяться, что через несколько минут Чимбик снова впадёт в забытье и не вспомнит о них. Потому что любовь и его сделает уязвимым. Сержант выбрал другой путь и будет лучше, если Эйнджела останется для него всего лишь приятным далёким воспоминанием.
— Как в той сказке… — слабо улыбнувшись, прошептал репликант.
Сглотнув, он с трудом сосредоточил взгляд на Эйнджеле и попросил:
— Расскажи ещё раз… Пожалуйста…
Лорэй не поняла, которую из рассказанных ею легенд и историй вспоминает сейчас Чимбик, но ощутила, как его снова захватывает круговерть болезненных образов. Подумав, она выбрала ту, что рассказывала о любви и заканчивалась счастливо. Губы сержанта растянулись в едва заметной улыбке, но Эйнджела не могла поручиться, была тому причиной верная догадка, звук её голоса или действие очередного лекарства, поступившего в кровь репликанта через капельницу.
Наблюдающий за ними через корабельные камеры Савин многозначительно хмыкнул и пробормотал:
— Это может стать проблемой…
Не только майора интересовало происходящее в медотсеке. Сержант РС-355045 по прозвищу Стилет внимательно следил за пассажирами, жадно ловя каждое движение, каждое слово. И всё отделение, как подсказывали показатели их шлемов, занималось тем же самым.
«Что она сделала, садж?» — через закрытый канал отделения спросил Волк.
Общаться через импланты на внеслужебные темы репликанты привыкли с детства. Это был единственный канал, недоступный службам контроля. — «Зачем она коснулась Чимбика губами?»
«У людей это называется поцелуй», — пояснил Сыч. — «Мне Блайз рассказывал».
«Какой-то социальный ритуал? Вроде обнюхивания у собак?»
«Блайз утверждал, что это проявление любви или сексуального влечения между мужчинами и женщинами».
«Не похоже на попытку вступить в половой контакт», — после паузы заметил Волк.
«А ты что, большой знаток половых контактов?» — осведомился Сыч.
«Тогда это — проявление любви?» — вопрос Волка поставил всех в тупик.
Стилет собрался ответить, что у Блайза, вечно травившего неправдоподобные байки о жизни за периметром, слишком богатая фантазия, но задумался и промолчал. Сержант прокручивал в памяти увиденное в медотсеке и примерял к словам Волка. Анализу мешало то, что Стилет ничего не знал о любви людей.
Любовь репликантов к братьям заключалась в преданности и заботе друг о друге. Они прикрывали братьев от врагов в бою и от группы контроля на базе. Стилет переоценил события последних часов. Эти женщины определённо прикрывали Чимбика и Блайза на Эдеме. Не оставили раненых, пытались оказать медицинскую помощь. Теперь они практически не покидали медицинский отсек. И этот «поцелуй»…
«Заткнулись все!» — применил он универсальное сержантское решение.
В эфире воцарилась тишина.
«Нас это не касается» — отрезал Стилет.
Рядовые подчинились, но сержант понимал, что на самом деле это касалось каждого из них.
— Ублюдки, — выругался Нэйв, откладывая планшет.
Смотреть на снимки было больно. В голове лейтенанта не укладывалась бессмысленная жестокость, с которой десантники Доминиона уничтожали людей. Казалось, им попросту наплевать кто по ту сторону прицела: солдат или штатский, мужчина или женщина, старик или ребёнок. Доминионцы не делали различий, с одинаковой безжалостностью убивая всех. Раненых добивали зачастую даже не выстрелами, а самыми разными способами, демонстрируя чудовищную, нечеловечески извращённую фантазию.
Грэм не мог поверить, что всё это могут творить люди. Такие же, как он — с двумя руками и ногами, одной головой. Имеющие свои привычки, слабости. Может, даже, как и он, любящие пиво с копчёными рёбрышками. Для людей подобное просто невозможно. Проще было верить, что это всё — дело рук чудовищ. Например репликантов.
Но истина беспощадна: всё, что видел Грэм, сотворили самые обычные люди. Доказательством тому были тела погибших солдат врага, лежащие в моргах. Хотя какие они, к чертям, солдаты? Солдат — защитник, а это… мразь, нелюдь.
— Сопли вытри, — раздался жёсткий голос Монта с соседней койки.
— Я… — оскорблённо вскинулся Нэйв, но был остановлен властным взмахом руки капитана.