– И многие помогают?
– Больше, чем можно подумать, – улыбнулась монахиня. – Вот взять того же Эллиса Норманна. Уж на что был хулиган, я с ним сладить не могла – то поколотит кого-то из уличных под видом восстановления справедливости, то наловит голубей и отправится торговать ими на рыночную площадь, то сбежит, якобы чтоб стать моряком и отправиться в кругосветное плаванье… Эх! – покачала она головой, вспоминая проказы Эллиса. – Однако он оказался на удивление благодарным воспитанником. Уже много лет Эллис отдает все свое жалование приюту, а сам умудряется жить на пять-шесть хайрейнов в месяц…
В груди у меня кольнуло.
Так вот почему он всегда ходит в обносках… И вечно голодный… Святая Роберта, а я еще возмущалась его привычкой торговаться и экономить на всем!
– Ох, а вот и он! – вдруг сказала сестра Мария. – Легок на помине!
– Кто? – не поняла я поначалу, но почти сразу же оглянулась – и увидела, что в дверях стоит Эллис, собственной персоной.
Я отвела глаза. Встречаться с ним взглядом сейчас было выше моих сил. Ох, пусть только Георг попробует еще хоть раз назвать Эллиса «нахлебником»!
– Какая удача, я как раз успел к обеду! – жизнерадостно объявил детектив, проходя к столу и усаживаясь рядом с Лайзо. – Хм… А уже что, десерт? Какая досада, я совершенно не люблю сладкое, – причмокнул он с фальшивым сожалением. – Сестра Мария, а у вас каши не найдется случайно? Помню, в мои годы вы подавали что-то такое сопливое, несъедобное… Ух, прямо ностальгия замучила!
«Не хочет объедать воспитанников», – догадалась я. Конечно, они ведь прежде не ели таких пирожных, у них каждое на счету, а Эллис может утолить голод и кашей.
– «Сопливое»? «Сопливое»?! – грозно повысила голос сестра Мария. – Как ты можешь так отзываться о пище, ниспосланной нам щедрыми Небесами! И, в конце концов, это просто неуважительно по отношению к кухарке, а ей уже., между прочим, семьдесят девять лет. Делаю тебе замечание, Эллис.
– Что, и в угол поставите? – оживился он.
Среди воспитанников началась эпидемия хихиканья.
– И поставлю! – упрямо воскликнула монахиня.
– Ужас, – просто ответил Эллис. – Не надо меня наказывать, я тут по работе. Кстати, о работе, – и он прищелкнул пальцами: – Леди Виржиния, нам потом стоит зайти к отцу Александру, он хотел что-то спросить о статье в газету – хотите вы, чтоб она была, или нет… Ну, что-то в этом роде… Э, куда это вы? Я же сказал «потом»!
– О, лучше решать такие вопросы сразу, – сказала я и поднялась, ослепительно улыбаясь. Новости об Эллисе оказались слишком… неожиданными. Мне нужно было пройтись и обдумать все. Еще леди Милдред говорила, что во время ходьбы мысли лучше укладываются в голове. – Где я могу найти отца Александра?
– Он сейчас в храме… Леди Виржиния, да постойте, я хоть провожу вас!
Эллис подорвался с места, но я остановила его жестом:
– Не стоит. Неужели вы думаете, что я здесь могу потеряться?
– Нет, но…
– Я скоро вернусь. Прошу прощения, что вынуждена ненадолго покинуть вас.
На самом деле, такое поведение было уже на грани приличий, но все равно этикета в приюте никто не знал. Поэтому меня ничто не остановило, когда я покидала трапезную.
В гулком и пустом коридоре стало немного лучше. Мысли по-прежнему скакали с новостей об Эллисе – на бедственное положение приюта, с лицемерных «благодетелей», сторонящихся «дурных» детей – на мировую несправедливость… Мне очень хотелось тут же по возвращении приказать каждую неделю отправлять в приют по корзине пирожных, но я понимала, что сладостями проблему не решить. Сестра Мария абсолютно права – теплая одежда и сытная еда каждый день куда важнее, чем какие-то десерты. Лучшим решением было бы поговорить с отцом Александром и условиться, к примеру, о ежемесячном отчислении на приют некой суммы… Но мне хотелось сделать что-то личное, что-то, что связало бы меня с этим местом прочнее, чем просто деньги.
«Святые Небеса, – подумала я, чувствуя головокружение. – Пошлите мне какой-нибудь знак… Нет, глупо как-то звучит. Слишком возвышенно. Может, все же сперва посоветоваться со священником?»
– Девочка, тебе помочь? – весело спросил кто-то у меня из-за спины.
– Я… э-э… Хотела побеседовать с отцом Александром, – машинально ответила я и только потом осознала, как именно ко мне обратились. – А вы, простите, кто?
– Живу я тут, – лукаво улыбнулся незнакомец.
Он был не слишком высок, худ, как жердь, носил мятые черные штаны, серую рубаху и зеленый жилет – явно с чужого плеча. Чудовищный ансамбль дополняла шляпа с высокой тульей и двумя чахлыми перышками. В руке у незнакомца была массивная курительная трубка с затейливой резьбой.
– Очень интересно, – вежливо улыбнулась я и на всякий случай отступила на шаг назад. Больше всего незнакомец напоминал бродячего циркача, но откуда в приюте взяться циркачу? – Пожалуй, мне пора.
– Куда! – рассмеялся незнакомец и без всякого почтения схватил меня за рукав. – Храм-то в той стороне. Вот что, девочка, дай-ка я тебя провожу. А то ведь заплутаешь здесь, а мне потом отвечать. Ну, пойдем, ты чего упрямишься? Боишься меня, что ли? И-и, смешная!
И, не слушая никаких возражений, он потащил меня прямиком по каким-то бесконечным запутанным коридорам. Я не успевала запоминать повороты и только диву давалась – неужели все это безобразие помещается внутри небольшого с виду приюта? А потом вдруг коридоры кончились, мы выскочили из неприметной дверки на улицу – и оказались буквально в десяти шагах от храма.
– Ну, дальше сама, – подмигнул мне чудной провожатый. Глаза у него оказались по-восточному раскосые, а сам он был смугл, как гипси, и рыж, как коренной альбиец. – Старик Александр там, скамейку в храме чинит. И, кстати… Ты не торопись, лады? Само все разрешится. Сразу поймешь, когда оно самое придет. Ох-хо-хо, как же я не люблю эти вдохновительные разговоры… – вздохнул он и, почесывая затылок, неспешно удалился за угол здания. От курительной трубки расходился белесоватый дымок, хотя я не могла припомнить, когда незнакомец умудрился ее раскурить.
Так или иначе, на улице было слишком холодно, чтобы просто так стоять на месте. Сделав мысленную пометку – спросить о странном незнакомце, я направилась к храму.
Пожалуй, нам с отцом Александром действительно было о чем поговорить.
Храм Святого Кира Эйвонского построили не так уж давно – девяносто лет тому назад. Не сравнить, конечно, с пятивековым собором Святого Игнатия, покровителя города. Да и вид не такой внушительный – добротное здание, крепкое, но без изысков. Ни скульптур, ни изящных каменных медальонов, ни затейливых узоров, обрамляющих окна и двери… Вся красота – беленые стены да сине-зеленые витражи.
Внутреннее убранство тоже не отличалось богатством. Цветы были все больше сухие, курильницы – медные. Перед алтарем теплились две свечи; рыжие огоньки трепетали на сквозняке, и при взгляде на них становилось тревожно и зябко.
Отец Александр, подоткнув одеяние, стоял на коленках у скамьи и осторожно подбивал молотком гладкий брус, выскочивший из паза в скамье. Увлеченный работой, он не сразу заметил меня.
Многозначительное покашливание не помогло – стук молотка заглушал все другие звуки.
Пришлось прошествовать к алтарю и замереть там ненадолго в молитве. Через некоторое время отец Александр заметил, что он в храме не один, поспешно вскочил и оправил одежду.
– Что привело тебя в храм, э-э… дочь моя? – смущенно спросил он, пряча за спину молоток.
Правильно, не оставлять же орудие труда, которому, вообще-то, в храме не место, на виду.
Я сдержала улыбку.
– Мне нужно поговорить с вами. О приюте и пожертвованиях.
– Ох… Тема, конечно, интересная, но слишком уж мирская для места сего, – с намеком произнес отец Александр и, вздыхая, развел руками. Молоток загадочно блеснул, ловя отсвет свечных огоньков. – Может, пройдем куда-нибудь, где такие разговоры будут уместнее?
– Как пожелаете, – согласилась я и скромно опустила взгляд. – Но не думаю, что покровитель этого храма возражал бы против разговора о помощи детям. И, к слову, молоток меня не смущает. Как и ремонтные работы в церкви. Любому ясно, что выносить на улицу тяжелую скамью для починки – нерационально.
Священник аж крякнул:
– О как! А я-то думал, что Эллис привирает… – и с облегчением отложил молоток на скамью, задумчиво потирая лоб. – Присядь, дочь моя. Что ты хотела сказать?
– Вы не возражаете против публичных мероприятий по сбору средств? – перешла я сразу к делу.
– Гм… Поясни-ка, – осторожно попросил он и опустился на скамью, держась за поясницу.
– Благотворительный ужин, – коротко ответила я. – Средняя сумма заказа в «Старом гнезде» – два хайрейна. Это две порции особенного кофе и десерт.
– Ох, ни хре… э-м-м… Я хотел сказать, удивительные цифры ты называешь, дочь моя. Прошу, продолжай. Сие очень занимательно.
– Так вот, выручка за день обычно составляет примерно сто хайрейнов. Однако в те дни, когда случается нечто необыкновенное, и кофейня бывает переполнена, мы можем получить и триста, и четыреста хайрейнов, – продолжила я невозмутимо. Глаза у отца Александра все округлялись. – Даже учитывая стоимость редких ингредиентов и затраты на свежие цветы посреди зимы, выходит прибыль в триста процентов… За вычетом налогов получается в среднем двадцать две тысячи хайрейнов в год, вычитаем пять-шесть тысяч, которые уходят на организацию особых мероприятий для поддержания престижа кофейни, и еще по две с половиной тысячи отходит в счет доли мистера Белкрафта, миссис Хат и Мадлен. Таким образом, около восьми с половиной тысяч чистой прибыли кофейня приносит ежегодно, и это весьма солидная часть моего дохода… Впрочем, не важно, – поспешила я оборвать себя, заметив, что глаза у отца Александра уже на лоб полезли. Хотя мне очень хотелось похвастаться, что таких прибылей от кофейни не было даже у леди Милдред. Да и в целом за год самостоятельного ведения хозяйства я сумела неплохо приумножить и без того солидное состояние фамилии Эверсан-Валтер. Увы, практически всю сумму грозила съесть намечающаяся реставрация сгоревшего родового замка и того особняка, в котором погибли родители… Но оставлять в руинах столь важные для меня места не позволила бы сама честь графини и наследницы леди Милдред. – Итак, главное – за один вечер мы вполне можем собрать сумму, достаточную для постройки системы о