Отец Александр мялся и так, и эдак, пытаясь придумать, как бы сэкономить деньги, но при этом не прогневить щедрую дарительницу. И наконец решил обратиться к мистеру Блэру за помощью. Тот с радостью согласился заняться росписью храмовых стен.
Начиналось удушающе жаркое лето…
–…детишки, ну, как это водится, стали себе летнюю работу искать. Ну, знаете, воду продавать, газеты, кого-то мы сумели по знакомству подмастерьями пристроить, – продолжал отец Александр, уж слишком пристально глядя на трещину в штукатурке на дальней стене. – Словом, в приюте остались только самые младшие. Занятия на время прекратились. А Себастиан очень скучал по художественному классу, вот и крутился все время около мистера Блэра. Тот его вроде бы привечал, называл талантом, учил краски смешивать, кое-где даже дал по стене повазюкать кисточкой – ну, лепесток у цветка подкрасить или там чешуйку у рыбы. А мы-то, дураки, только радовались, что у нас свой художник подрастает… Нет, чтобы посмотреть да послушать, о чем они говорят с этим мистером Блэром клятым. И одним вечером он взял Себастиана за руку и увел его за собой. А через четыре дня мальчика нашли в кустах, у реки. Задушенным и… – отец Александр посмотрел на меня, кашлянул и странным голосом закончил: – И страшно изувеченным. Да. Мистер Блэр так и не вернулся в приют.
– Управление спокойствия, конечно, взялось за это дело со всем рвением? – спросила я, когда пауза затянулась.
Хотя ответ был уже очевиден. Мертвый мальчик из бедного приюта для «отверженных», душное лето, извечная лень «гусей»… Когда мистер Халински напал на Эвани, причем у самого парикмахерского салона, никто и не подумал начинать расследование. И даже мне, графине, не сразу удалось расшевелить «гусей». Помогла только личная встреча с мистером Хоупсоном, начальником Управления.
Думать об этом было… неприятно.
И, словно подтверждая мои подозрения, отец Александр тяжко вздохнул и, почесав в затылке, протянул:
– Ну как вам сказать, дочь моя… «Гуси» тогда не слишком-то горели желанием бросаться и искать в огромном городе убийцу безродного мальчишки. Мы так и похоронили Себастиана… А потом Эллис сколотил команду из наших, приютских, и из уличных, и решил искать убийцу самостоятельно. И знаете, что? – голос отца Александра окреп. – Он нашел его. Почти через полгода. Мистер Блэр, даже не подумав сменить имя, устроился учителем в воскресную школу при церкви святой Элизы на другом конце Бромли. Там он предъявил то же рекомендательное письмо, что и мне в свое время, и рассказал ту же самую душещипательную историю. И вновь нашлись простаки, поверившие в историю этого… мерзавца, – отец Александр опустил глаза.
Лицо у него побледнело, и мне отчего-то вспомнилась древнероманская присказка о том, что стыд делает человека красным, а гнев – белым; конечно, в виду имелись воины, люди оружия, но сейчас священник как никогда напоминал старого, много повидавшего солдата. В том числе – и смерти соратников, а потому научившегося отпускать.
Но вряд ли таким умением обладал ребенок.
– …Когда Эллис увидел его, то набросился на него с ножом. Ранить не успел – где мальчишке справиться со взрослым мужчиной? Понятное дело, Эллиса скрутили. Лайла это видела и сразу, как смогла, побежала за помощью ко мне. Ох, какие я только связи не поднял, чтоб мальчишку вызволить… – покачал головой священник. – Но все было б зря, если б Эллис, уж не знаю, как, не сумел уговорить одного из «гусей» арестовать Блэра. А звали того славного человека детектив Макгилл… Ну, а в тюрьме-то Блэр сразу «поплыл» и во всем сознался. Как убил Себастиана – и многих других. Этот Блэр, как оказалось, уже много-много лет шатался по стране с этим «рекомендательным» письмом, оседая то там, то тут, и везде сеял смерть. К слову, когда стали раскапывать дело, то нашли и злополучную школу в Истхэйме. Там действительно был пожар; только вот винили в нем того самого мистера Блэра. В огне это исчадие ада пыталось спрятать первую свою жертву…
– А что было с Эллисом потом?
– Детектив Макгилл, добрая душа, забрал его под свое поручительство, – отец Александр неловко одернул рукав. – Эллис сперва в Управлении помогал – бумажки принести-отнести, с тем поговорить, тому передать. Ну, потом, ясное дело, ему настоящую работу дали. Помощником детектива. Только вот Эллис, глупая голова, до сих пор считает, что Себастиана уберечь мог, – он вздохнул. – Он ведь видел, как тот вокруг Блэра вился… Из-за этой вот вины Эллис с Лайлой и разругался – и ей сердце терзал, и себе. До того дошел, что и ее обвинять стал, а девочка-то в чем виновата? И сейчас опять то же самое. Детишки пропадают, а Эллис ничего сделать не может, вот и грызет себя.
Я немного помолчала, раздумывая, стоит ли разглашать тайны следствия, но затем все же сказала:
– Эллис уже близок к разгадке. Он узнал имя женщины, у которой находились те самые лиловые ленты. Осталось только ее найти.
Отец Александр посмотрел на меня бесконечно старыми глазами.
– Так-то оно так, дочь моя… Но Джеральд пропал уже слишком давно. Увидим ли мы его живым?
– Даже если и нет, это точно не вина Эллиса, – твердо сказала я. – Но неужели вы уже потеряли надежду? Думаю, что мальчика успеют спасти. Эллис уже не ребенок, да и «гуси» под его началом готовы перевернуть каждый камень в Бромли, лишь бы найти преступника.
– Это верно, – лицо Александра прояснилось. – Вон, Эллис уже и выяснил, что Джеральд пропал около спуска на станцию Найтсгейт. Я своим детишкам строго-настрого запретил там ходить – а вдруг?
Я насторожилась.
– Найтсгейт? Это не та ли станция, что ближе всего к Часовой башне? И к…
–…к площади Клоктауэр, – подтвердил священник. – Да, именно там. Джеральда мы пристроили работать помощником в пекарню. Но ночевать он всегда возвращался в приют. Дорога пролегала мимо Найтсгейта… Да что я рассказываю, – спохватился отец Александр. – Это уже лишнее. Единственное, о чем попрошу вас – постарайтесь ненавязчиво донести до Эллиса мысль, что он… э-э… Не виноват ни в чем. И не стоит ему наказывать себя, избегая возвращаться в приют. Мы любим его и… и… и приют всегда будет для него домом. Если он пожелает.
У меня в горле словно застрял комок. По-весеннему яркое солнце даже сквозь мутное стекло слепило глаза.
– Я сделаю все, что возможно.
Лайзо, послушный приказу, ждал меня у автомобиля. Но не один – вокруг гипси вились, точно пчелы у мёда, приютские дети. Я узнала смуглую чернокосую Нору и ее подружку, Берту, нахального голубоглазого мальчишку Лиама О’Тула, хулигана по фамилии Уэллс, чье имя, увы, не запомнилось, смутно знакомого темноволосого паренька – худющего, до торчащих ключиц… Были среди ребят и незнакомые. Присев на капот, Лайзо что-то рассказывал – верно, очень захватывающую историю, потому что самые маленькие и вовсе слушали, раскрыв рты. Одна девочка, лет шести, не больше, чем-то сама напоминающая гипси, задумчиво вертела в руках марсовийское кепи Лайзо, особенно интересуясь вышитыми на изнанке инициалами.
– …и я вручил ее письмо Жану – за минуту до того, как часы пробили полночь. Так спор был выигран, а мой карман потяжелел на пятнадцать ферро. И я сказал себе – Лайзо, ты счастливчик, а раз денежки теперь есть, почему бы не прокатиться на море… О, леди идет!
Завидев меня, он шикнул на галдящих детишек, забрал у маленькой гипси свое кепи и мимоходом потрепал её по лохматой голове – а девочка инстинктивно потянулась за ним и ухватилась за мизинец. Лайзо сначала рассмеялся, а потом наклонился и тихо сказал что-то. Она заулыбалась, хлопнула маленькой ладошкой по его ладони, развернулась и припустила за своими друзьями. Нора дождалась ее, ухватила за руку и, махнув напоследок Лайзо, потянула к воротам приюта.
Дождавшись, пока Лайзо останется в одиночестве, я подошла к автомобилю.
– А дети вас, похоже, любят, мистер Маноле.
Он усмехнулся.
– Не меня – дальние страны. Я-то сколько всего повидал, пока по материку бродил – за год все не перескажешь, а им интересно. Маленькие романские городки на побережье, лотки с печеными каштанами на улицах ночного Лютье, Стальная Стрела в огнях, горячий шоколад и сухарики в тягучем расплавленном сыре близ Ассонских гор, невесомое кружево с острова Сайпра, древние развалины Эльды… Ай, леди, простите, что-то я заговорился, – поспешно свернул он разговор, заметив, как у меня округляются глаза. – Вы, это, не слушайте, я поболтать-то люблю, а меры не знаю.
– А… ничего страшного, – я улыбнулась и указала рукоятью трости на дверцу автомобиля. Лайзо спохватился и торопливо распахнул ее передо мною. – Эта девочка, которая держалась за вашу руку, очень похожа на вас, мистер Маноле.
– Для аксонцев все гипси на одно лицо, – без улыбки ответил он. – Хотя Сара и впрямь мне сестренку напоминает… – Лайзо помрачнел, и я с опозданием вспомнила, что его сестры погибли еще в раннем детстве от легочной болезни. – Эх, раньше, таким, как она, две дороги было – в прислугу да в воровки. Но теперь-то время другое, так что надежда есть. Берта, вон, шляпки делать мечтает, Нора – в газеты писать. А Сара хочет весь мир объехать… Как думаете, леди, выйдет что у них?
– Возможно, – я отвернулась к окошку, с излишней тщательностью расправляя юбки на коленях. – Мир переменчив, мистер Маноле. С каждым годом люди становятся все свободнее. Родовитость или богатство уже не определяют будущее. Посмотрите – сколько аристократических семей у нас, в Аксонии, разорилось? А сколько авантюристов достигли процветания в Колони? Нет, мистер Маноле, теперь в жизни слишком мало предопределенности… И мечты приютских детей могут сбыться, а жизнь дочери древнего рода рассыплется… пеплом, – я помрачнела. Перед глазами, как вживую, предстали развалины сгоревшего особняка Эверсанов. Закопченный кирпичный остов дома, обугленные ветви старых каштанов… – Но мы действительно слишком увлеклись беседой. Пора возвращаться. И, мистер Маноле, если вас не затруднит, поезжайте мимо станции Найтсгейт. Никогда не обращала внимания на метро. А ведь эта станция как раз на пути к особняку – грех упускать возможность.