— Она ведь не алманка? — в шутку спросила я, вспомнив, что сказал призрак.
— Её зовут Фрида, — не без удовольствия ответил Эллис. — Хорошее алманское имя, красивое. Фамилия, правда, скучная, аксонская — Смит. Занятное совпадение, и я держу его в уме, конечно… Знать бы, куда подевался труп графа. Сам покойный ничего не говорил?
Увы, я могла только пожать плечами — граф Ллойд, к сожалению, оказался весьма ненадёжным свидетелем собственного убийства.
В доме семейства Маноле, бедном и не особенно чистом, царил удивительный уют и то особенное, душевное тепло; уходить не хотелось, однако надолго задерживаться мы не могли. Всё-таки Паола и Джул ждали нас в автомобиле, и, пусть им вряд ли грозила опасность, слишком затягивать визит было бы дурно. А Эллис и вовсе торопился на службу… Потому вскоре мы вынужденно попрощались.
— Заглядывайте иногда в кофейню, — попросила я Зельду напоследок. — Для вас всегда найдётся столик — и кофе. Или чай, если кофе вам не по вкусу.
Она растерялась.
— Да как же я там, среди лордов-то и ледей…
— Я тоже, смею заметить, не лорд, однако в «Старом гнезде» бываю едва ли не чаще любого другого гостя, — тут же откликнулся Эллис. Польстил себе, разумеется — были ведь посетители, которые приходили почти каждый день, как миссис Скаровски… Которая, впрочем, тоже леди не была. — Отбрось стыд и совесть — мы и так знаем, что их у тебя нет — и приходи, — повернулся он к Зельде. — И захвати свои карты — там, в кофейне, в последнее время частенько собирается клуб любительниц мистики и суеверий.
— Прискорбная правда, — нарочито печальным голосом признала я. И добавила в шутку: — Разговоры о парапсихическом и сверхъестественном, народные поверья — боюсь, ещё немного, и дойдёт до колдовства. А там и до вещих снов недалеко. Ужасно!
Эллис рассмеялся.
Чернильницу, кстати, Зельда так и не нашла, поэтому вручила собственноручно сработанный талисман — затейливый узел, навязанный внутри медного кольца. Клэр принял его с благодарностью, но немного опасливо.
…Наверное, талисман всё же принёс удачу, и не только дяде: следующие несколько дней прошли безмятежно.
Не только особняк на Спэрроу-плейс — весь город, кажется, погрузился в сонное забытьё. Погода установилась тёплая и тихая, ни ветерка; рыхлые серые тучи нависали очень низко, смешиваясь с туманом на улице, и иногда чудилось, что небо упало на землю. Звуки доносились точно сквозь ватное одеяло. Вещи отсыревали быстрей обычного. Голова по утрам подолгу оставалась тяжёлой, мутной, словно вездесущий туман пробрался и туда… Но лично я готова была мириться с лёгким недомоганием ради атмосферы спокойствия и благодушия вокруг.
— Когда из детской подолгу не доносится ни звука, это не к добру, — заметила как-то за завтраком Паола. — Поневоле начинаешь ждать подвоха.
Дети, до сих пор занятые десертом, романским шоколадным печеньем в лёгком креме, несколько оживились; Лиам, судя по его задумчивому взгляду, мысленно выбирал из нескольких способов разнообразить наши мирные будни.
— Побольше уроков — и времени на «подвох» не останется, — елейным голосом откликнулся Клэр. — А если вам не хватает воображения, позвольте мне помочь с воспитанием.
Мальчики тут же сделались тише воды, ниже травы. Похоже, с дядиными «уроками» они уже познакомились достаточно близко, чтоб не желать новых встреч.
— Ах, оставьте, я не имела в виду детей на самом деле, это метафора, — вздохнула Паола. Она на мгновение прикрыла глаза и нахмурилась, точно попыталась ухватить мысль, ускользающую от неё: — Но затишье парадоксальным образом вызывает тревогу. На днях мне приснилось, будто все мы — наш дом — находимся под огромным стеклянным колпаком, словно в музее. И там, снаружи, нечто страшное…
— Погода, — чуть резче, чем собиралась, сказала я, ощутив вдруг суеверный, необъяснимый ужас. — Просто погода, — добавила уже мягче. — И кофе в такую погоду просто незаменим! Придаёт бодрости, освежает мысли.
— И убивает сердце, дорогая племянница, — ворчливо добавил Клэр. — С другой стороны, сердце у меня, пожалуй, даже слишком большое, не помешало бы сделать его поменьше. Так что я не против ещё одной чашки.
В «Старом гнезде» также было тихо. Даже постоянные посетители заглядывали нынче редко. Луи ла Рон, насколько я знала, работал над циклом статей о сложных исторических связях между Аксонией и Алманией; миссис Скаровски, измучившись с составлением сборника стихотворений гадалки Флори, решила бросить все силы на борьбу за образование и открыть «маленькую частную школу для женщин, которые в детстве не имели возможности учиться»; полковник Арч хворал. «Клуб особенных леди» по-прежнему собирался по крайней мере раз в неделю, а то и чаще, но вот уже три дня они не появлялись…
Я не сетовала, однако, а наслаждалась штилем.
В восемь вечера туман сгустился настолько, что если встать на нижнюю ступеньку крыльца, то дверей уже не увидишь — белое молоко, иначе и не назовёшь. Гостей в кофейне не осталось; Мэдди, пользуясь случаем, поднялась к себе наверх, а Георг с Миреем негромко обсуждали что-то на кухне — в последнее время они, на удивление, изрядно сблизились. Я собралась уже закрыть кофейню, когда дверь вдруг отворилась, и на пороге появился неожиданный посетитель.
Необычайно высокий; в длинном, немного старомодном сером плаще и в цилиндре; в круглых очках с синими стёклышками, пропахший бхаратскими благовониями…
— Дядя Рэйвен! — воскликнула я, удивлённая и обрадованная. — Не думала увидеть вас так скоро.
— Не поверите, просто проезжал мимо, — улыбнулся он и сделал кому-то знак оставаться снаружи. Вероятно, водителю или сопровождающему офицеру; своего помощника — и в будущем заместителя — Мэтью Рэндалла, полагаю, он бы пригласил внутрь. — И решил заглянуть, чтобы рассказать о последних новостях… Дурные привычки заразительны, Виржиния; боюсь, я слишком часто разговаривал в последнее время с детективом Эллисом, чтобы не нахвататься от него манер. Не найдётся ли у вас чашка кофе — и что-нибудь посущественнее к ней? Увы, с самого утра — со вчерашнего — у меня не было ни крошки во рту.
— О! — Я подскочила, охваченная непривычными эмоциями; кажется, даже покраснела немного. Ощущения были точь-в-точь как в детстве, когда маркиз приезжал в гости к моему отцу и просил показать, что я нарисовала в своём альбоме, а затем внимательно разглядывал рисунок и переспрашивал серьёзно, если что-то не понимал… Только вместо рисунков был теперь собственноручно сваренный кофе — и пироги с кухни. — Без сомнения, найдётся! Располагайтесь, прошу! К слову, как вы относитесь к кроликам?
— В виде паштета — прекрасно, а вот маленькие и трогательные существа, боюсь, не в моём вкусе, — пошутил он, присаживаясь за стол.
Подальше от окна, но так, чтобы просматривались оба входа.
«Как хорошо, что нынче никого нет», — подумала я — и невольно улыбнулась.
Впервые за несколько дней сонное забытьё рассеялось. В голове прояснилось; блаженное, бездеятельное состояние рассудка уступило любопытству. Пока я готовила кофе с кардамоном и бхаратскими пряностями, то задавалась вопросом, что за новости хотел сообщить дядя Рэйвен.
— Нам уйти в тёмную комнату, чтобы не мешать? — спросил Георг понятливо, когда узнал, что за гость к нам явился.
— Он не упоминал ни о чём подобном, так что не стоит, — ответила я, на секунду задумавшись. — Но, полагаю, вам лучше пока не заходить в зал. Если что-то понадобится, я сообщу.
Дядя Рэйвен выглядел усталым; вряд ли бы он хотел, чтоб нас беспокоили.
— О-ля-ля, не опасаетесь, что мы услышим нечто лишнее? — лукаво улыбнулся Рене Мирей, отвлекаясь от книги старинных рецептов; если не ошибаюсь, Георг привёз её из Колони, очень ею дорожил и прежде никому не давал почитать даже в своём присутствии.
— Я? О, нет, конечно. Это вам надо опасаться узнать то, что не предназначается для ваших ушей, мистер Мирей, не так ли?
— Аксонцы! Страшные люди! — немедленно откликнулся он. И нахмурился, вновь наклоняясь к книге. — Но этот подчерк даже страшнее. Жорж, мон ами, подскажите…
Георг сердито поджал губы:
— Я ведь просил не называть меня так. Неужто сложно прислушаться?
Но когда я покидала кухню, он уже стоял за плечом у Мирея и тихонько разъяснял ему суть очередного рецепта — и рукописных пометок на полях.
Дядя Рэйвен, разумеется, не скучал без дела, оставшись в одиночестве. Даже сейчас он, отложив очки с синими стёклами, листал записную книжку. Полагаю, что враги Аксонии и Его Величества немало бы отдали, чтобы заполучить эти записи… Хотя вряд ли сумели бы их расшифровать. Заметки маркиз делал, используя шифр, который придумал мой отец; он и мне о нём рассказывал — но очень, очень давно, когда меня гораздо больше интересовали куклы, книги с иллюстрациями и сны.
Словно бы в другой жизни…
Возвращаясь в зал, я краем глаза уловила движение сбоку, успела испугаться — и лишь затем сообразила, что это моё собственное отражение в стекле. Там, снаружи, клубился туман, который теперь стал казаться не серым, а зловеще-зеленоватым, точно подсвеченным болотными огнями из поучительной сказки о феях. И оттого казалось, что отражение двигается с задержкой — и немного не в ту сторону, как будто само по себе.
«Чересчур живое воображение», — отчитала я сама себя мысленно и, ускорив шаг, направилась к столику.
Сперва мы с маркизом просто наслаждались трапезой — кофе, никконские рисовые лепёшки и паштет для него, горячий шоколад с ванилью и лавандой для меня — и почти не разговаривали. Потом для очистки совести я поведала о недавней поездке в Смоки Халлоу; он уже, вероятно, узнал обо всём от Паолы, потому не выглядел слишком удивлённым или сердитым… Очень хотелось пересказать — без подробностей, разумеется — и последний сон о Лайзо, но пока говорить с моим бывшим женихом о человеке, который однажды станет моим мужем, было слишком неловко.
Но дядя Рэйвен заговорил о Лайзо, верней, о его семье, сам.