Остаток вечера прошёл как в забытьи. В памяти совершенно не отложилось, как я вернулась в гостиную к леди Уоррингтон и остальным, как передала записку Эллису, поддерживая нашу игру на публику, как сварила ещё несколько порций кофе на песке. О чём мы разговаривали, когда детектив ушёл — загадка. Однако леди Уоррингтон и её подруги, вероятно, остались довольны, если не сказать больше; кажется, они взяли с меня обещание приходить снова, хоть иногда, а с леди Чиртон — обещание напоминать мне об этом.
Словом, расстались мы приятельницами.
Стоило же отъехать от клуба и свернуть за угол, как на дорогу выскочил человек, суматошно размахивая руками, заставил автомобиль остановиться — и сел рядом со мной.
— Ох, ну и погодка — опять моросит, а у меня, между прочим, с утра во рту ни крошки — если не считать вашего кофе и двух печений, — выдохнул он, и я точно очнулась, возвращаясь в наш бренный мир.
В ладони будто бы пульсировало что-то, но сейчас уже едва ощутимо.
— Эллис, — улыбнулась я.
— Кому ж ещё тут быть? — подмигнул он. И хлопнул по плечу водителя: — Езжайте, езжайте, а то кто-нибудь обратит на нас внимание… Виржиния, я, безусловно, оценил вашу записку. Примите моё восхищение: вы выбили показания у свидетельницы! В чём секрет?
— Личное обаяние, — неуклюже пошутила я. — Только не моё, а ваше: мисс Смит знала о нашей дружбе, но боялась разговаривать напрямую с вами, а потому ей пришлось действовать окольными путями.
— Так или иначе, нам это на пользу, — заключил Эллис. И добавил, с прищуром глянув на меня: — На вас лица нет. Постороннему человеку, пожалуй, и не заметить, но я-то вам не чужой. Это из-за призрака? Как всё прошло?
Я вздрогнула:
— Полагаю, неплохо. Но, Эллис… — Голос у меня сел. — Мы должны найти убийцу. И документы тоже. Если мы не сумеем этого сделать…
Словно почувствовав что-то, Эллис развернулся вдруг ко мне — и взял за руку, ту самую.
Ладонь у него пылала, как огонь.
— Я раскрою это дело, обещаю, — сказал он очень серьёзно; взгляд у него был тёмный. — Я лучший детектив Бромли «по трупам», а труп тут, без сомнений есть. Верьте мне.
Отвечать я не стала, только кивнула и отвернулась к окну. Но призрачная пульсация в ладони наконец исчезла, и тревога отступила.
Я снова ощущала себя живой — целиком.
После нападения на Мэдди все мы приглядывали за ней — по-своему, кто как умел.
Эллис заглядывал в кофейню почти каждый день, обязательно с подарком. Иногда это было какое-то лакомство, вроде печёных каштанов или засахаренных апельсиновых корочек, иногда заколка для волос, украшенная пером сойки, или очаровательная закладка для книги в виде вышитой шёлковой ленты… Однажды он принёс цветок чертополоха, ярко-фиолетовый, такой упрямый и живучий, что при одном взгляде на него прибавлялось сил. Вскоре таких мелочей скопилась целая коробка. По вечерам Мэдди ставила её на колени и долго рассматривала каждое сокровище с мечтательной улыбкой на устах.
Паола приносила книги. Некоторые выбирала в моей домашней библиотеке, но по большей части доставала из личных запасов. Удивительно, сколько книг она перевозила с собой, с места на место! Целый большой саквояж, набитый до отказа. Там были и истории о приключениях, и красочные атласы, и стихи, и даже несколько рыцарских романов с красочными иллюстрациями. В основном книги предназначались, конечно, для детей. Но так было даже лучше: Мэдди читала быстро и с упоением.
Георг с Миреем, кажется, соревновались, кто больше избалует её: пока один варил какао с ванилью и корицей, как Мэдди любила, другой выпекал крошечные печенья в виде птичек, совершенно очаровательные. Мирей без умолку трещал о своих сёстрах и неизменно добавлял, что, верно, давно бы умер от тоски по ним, если бы не обрёл «младшую сестрицу» здесь, в Аксонии, и Мэдди всякий раз смеялась, а на щеках у неё проступал румянец. Георг же, когда выдавалось свободное время, рассказывал о Большом Путешествии леди Милдред, и я, если честно, жалела, что не всегда могла остаться на кухне, чтобы тоже послушать.
Клэр ворчал. Каждый вечер он водил с Мэдди разговор, упрекая её то за цвет лица: «Вам надо больше спать и вовремя ужинать, дорогая моя»; — то за чересчур открытое платье: «И вам, наверное, даже и в голову не приходит, что вы можете простудиться? Возьмите эту шаль. Нет, она мне не нужна, не надо возвращать, право, я не настолько беден».
О Мэдди заботился даже Джул: когда ей вздумалось прогуляться до городского рынка, он вызвался её сопровождать, а потом нёс на ней корзинку спелых красных яблок, из которых повар в особняке испёк пирог…
И никому из нас и в голову не могло прийти, что беда явится с другой стороны.
В то утро — это было, кажется, тринадцатое октября, холодное и дождливое — мы приехали в кофейню очень рано. Мэдди, пользуясь небольшой паузой, ушла в основной зал с большой чашкой какао и томиком рыцарского романа; я не стала препятствовать — мальчики Андервуд-Черри непривычно много капризничали накануне вечером и сегодня за завтраком, и всем нам требовался покой. Пока она сонно листала книгу, мы с Георгом на кухне выпили по чашке кофе, беседуя одновременно обо всём и ни о чём. Он вспомнил вдруг о моей матери: как она пришла раз в «Старое гнездо» не то с горничной, не то с компаньонкой, не дождалась леди Милдред — и ушла… Но перед этим махнула у Георга над плечом, словно муху прогоняя, и сказала: «Как не стыдно, ему же тяжело!»
— А меня тогда мучили боли в спине, как сейчас помню, — добавил он. — Но после этого прошли, точно их и не было… Но вот что значили её слова — не догадываюсь даже. Она порой говорила загадками, хотя никогда не имела в виду ничего дурного; как будто ей не хватало уверенности, чтоб договорить, объяснить. Уж такой она была, нежной, как лесная фиалка, и столь же скромной.
Раньше я бы, пожалуй, согласилась. Но теперь, узнав маму чуть лучше по снам, сомневалась, что её можно назвать хрупкой и слабой. Тихой — да, безусловно. А ещё — несгибаемой, смелой, правдивой и полной любви. Признаться, мне до неё пока далеко, далеко до такой силы воли…
Погружённая в этот непростой разговор, я не сразу осознала, что в кофейне чего-то не хватает.
Кого-то.
— А где мистер Мирей? — спохватилась я. — Вроде бы в это время он уже обычно на месте.
Георг нахмурился и вытянул из нагрудного кармана серебряные часы в плоском корпусе.
— И впрямь… До сих пор этот Мирей, при всех его бесчисленных недостатках, никогда не опаздывал, — признал он. — Мне думается даже, что ему больше по нраву бывать здесь, в «Старом гнезде», чем у себя дома.
У меня внутри всё похолодело от дурных предчувствий.
— А вы… вы случаем не знаете, где именно живёт мистер Мирей?
— Я знаю! — раздался жизнерадостный и бодрый голос Эллиса. — Апартаменты скромные, но, скажем прямо, несколько более дорогие, чем полагается человеку его положения. Ну, и неудивительно: он сколотил неплохое состояние, работая на «замшелых аристократов», которых так не любит. Не думайте, что я следил за ним, скажем, из ревности, разумеется, нет! Я просто должен был проверить, что за человек собирается работать здесь, с вами и с Мадлен…
— Эллис! — выдохнула я, перебивая его. От сердца отлегло; тревога никуда не делась, но словно бы отступила в сторону, давая возможность мыслить связно. — Как вы вовремя! Скажите, вы можете кое-что сделать для меня?
Он мгновенно сделался серьёзным и даже чуть оправил складки шарфа, чтоб тот лежал пригляднее:
— Разумеется. Что случилось?
— Надеюсь, что ничего, — искренне ответила я. — И что вы хорошенько посмеётесь над моей мнительностью, когда вернётесь в кофейню.
Но, увы, нам всем стало не до смеха.
Как сообщил Эллис, приехав обратно в «Старое гнездо» около двух пополудни, Рене Мирей отравился сердечным лекарством, впал в забытьё — и умер бы, если б никто не хватился его ещё несколько часов.
Ему повезло вдвойне. Не только потому что мы с Георгом волновались о нём, но и потому, что Эллис, которому я одолжила свою машину и водителя, не сразу поехал по нужному адресу, а сперва завернул за своим другом.
За Натаниэллом Брэдфордом.
Последний хоть и имел прозвище «Доктор Мёртвых», с живыми умел управляться не хуже. А в действии ядов разбирался уж точно лучше, чем, скажем, наш семейный врач Хэмптон. И неудивительно! Ведь ему частенько приходилось иметь дело с последствиями отравлений, увы, весьма печальными… Всякое лекарство — яд, если дозировка неверна, о чём знают, пожалуй, все; но Рене Мирею довелось испытать на себе правдивость этих слов.
— Сам не знаю, как такое вообще произошло, мон ами, — лепетал он позже, когда мы навестили его, передавая многочисленные пожелания скорейшего выздоровления от гостей кофейни. — Я просто хотел добавить успокоительных капель в стакан с водой, но отчего-то опрокинул туда пузырёк целиком! А потом выпил и лёг в постель, словно так и надо… Мне казалось, что всё правильно, — добавил он жалобно.
Я отвела взгляд.
За Мирея в кофейне волновались. Миссис Скаровски написала ободряющую оду в его честь, которую и передала нам с Мадлен, а мисс Блэк принесла букетик из искусственных ландышей и миниатюрной протеи. «Тому, кто восстанавливается после болезни, — пояснила она бесцветным, трагичным голосом. — Я хотела добавить цветов, которые символизируют крепкое здоровье, но мастер Горацио сказал, что это не по нашей части. Увы. Но мистеру Мирею к нам рано. Это хорошо».
Утверждение, с которым сложно поспорить, воистину!
Он прошёлся по самому краю; ещё немного — и исход был бы трагическим. А меня не отпускала мысль, что здесь есть и часть моей вины… что вообще всё из-за меня.
— «Правильно»! — передразнил его Эллис безжалостно. Доктор Хэмптон, сменивший на посту уставшего Натаниэлла Брэдфорда, глянул неодобрительно. — Скажите лучше, откуда у вас вообще эти клятые капли? Да ещё такой здоровенный флакон!
Мирей виновато уставился на собственные пальцы, вцепившиеся в плед; они сейчас точно существовали отдельно от него, чересчур бледные даже в сравнении с лицом.