Я снова ощутил себя подростком, запертым в комнате. Моё тело — загадка, которую надо досконально изучить и найти все ответы. Потрогать и пощупать каждый клочок кожи, дёрнуть за каждый сантиметр.
Я честно попробовал вырастить меч. Когда кривое лезвие вышло наполовину из моей ладони, я ощутил голод. Я бы мог отрастить лезвие любой длины, Дрюне стоило лишь назвать цифру или показать руками, но ресурс мой был ограничен. Желудок опустел, ноги стали ватными. Меня подкосил голодный обморок. Мой друг успел подхватить меня и сказал, что довольно. Он всё понял. Без кровавой подпитки я не смогу снабдить его армию современным оружием. Обломанный клинок — это всё, на что хватило моих запасов.
Необходимо подкрепиться.
По пути к куче трупов Дрюня рассказал мне, что всё то время, пока та женщина в кровавом доспехе и без ног лежала в луже крови — эта кровь не застывала, не высыхала и даже не портилась. Кровь постоянно циркулировала, проходя сквозь сосуды трупов, не давая истерзанным телам салаг начать разлагаться. Контролировала она сама этот процесс или за всё отвечала её физиология, как наше дыхание, которое мы производим непроизвольно? Могла ли она себя убить, дав крови свернуться? Хотела ли вообще она покончить с собой?
Дрюня был жесток с ней, по законам военного времени он не имел права причинять ей вреда, но это, как он выразился, «другое».
Эта женщина тормозила его победу. Она отказывалась помогать, за что и была наказана. В итоге её жизнь забрал я, и, ловя на себе укоризненный взгляд моего друга, я вынужден признать, что не имею никакого права кого-либо судить. Наконец: враг моего врага — мой друг.
Мы подошли к куче трупов. Кожа на телах успели покрыться еле заметной синевой. Застывшая багровая лужица у наших ног казалась мёртвой. Зелёный свет газа больше не отражался на зеркальной поверхности. Я присел на колено, ладонь положил на засохшую кровь. Вначале я ничего не почувствовал, словно коснулся обычной твёрдой поверхности: холодной бетонной стены или деревянного забора. Но когда я повёл рукой в сторону, ладонь вдруг окутал жар. Совсем коротким движением моя ладонь подобно напильнику смахнуло тонкий слой с отвердевшей лужи, тем самым смешав поднятую с поверхности пыль с моей кровавой бронёй.
Я почувствовал каждую клетку. Каждый лейкоцит, каждый эритроцит и каждый тромбоцит в каждой крохотной пылинке. Целая вселенная раскинулась у моих ног. Я мог назвать точное количество трупов в куче, мог назвать их группу крови. Я увидел изнутри каждого салагу.
Я увидел их болезни.
Мне стоило выставить указательный палец и коснуться поверхности лужи, чтобы снова зелёный свет мог отразиться на глянцевой поверхности. Чтобы снова впитать в себя густую кровь, со всеми её болячками, не несущими для моего организма никакой опасности. Моя кожа — фильтр. Я получу только лучший материал, оставив грязь снаружи.
Лужа быстро уменьшалась, уходя через мой организм прямиком в желудок. Когда моё тело переполняла энергия, а чувство голода сменилось сытостью, я посмотрел на пол. Не единой капли. Пол был чист. Картину портил безногий труп женщины и… маска…
Маска женщины валялась рядом. Любопытно.
Встав рядом и протянув к маске руку, я на секунду замер. Неизвестно что мог я испытать, коснись мои пальцы этого чужеродного предмета. Зелёный свет накрыл таинственный предмет с парой грубо высеченных глубоких отверстий для глаз. Тень от моего пальца завалилась в глазницу словно подмигнув мне.
Я рискнул. Запустил пальцы в глазницы и оторвал маску от пола.
Ничего не произошло.
И ничего не произошло даже тогда, когда я потёр о неё ладонь. Пыльный налёт свернувшейся крови осел на мои пальцы, а я всё равно ничего не чувствовал. Я даже позволил себе понюхать его, вдохнуть в себя. И…
И снова ничего.
Я слегка сдавил пальцы — и маска рассыпалась, медленно опадая на пол хлопьями пепла.
— Что⁉ — взревел Дрюня. — Этого не может быть!
Его рука стремительно потянулась к поясу. Голова опустилась, но я всё равно видел, как два белых шарика чуть ли не наружу лезли из орбит, вцепившись в гарду меча, напоминавшую с виду обычный обломанный сук. Я представил, как Дрюня с яростью отламывает меч от этой женщины, обрушив на её ладонь с десяток ударов ногой. Не думаю, что она отдала своё оружие добровольно. Но то, что это был именно её меч, я убедился сразу.
Дрюня выхватил меч из ножен. На первый взгляд — всё нормально. Обычный меч из крови. Но то, что случилось с маской — в каждом из нас посеяло семена сомнений. И минуты не прошло, как они взошли.
Дрюня не выдержал. Подбежав к трупу женщины, он обрушил на её грудь лезвие меча. Хватило всего одного удара, всего одной секунды, и больше нет той женщины. Больше нет меча. Лезвие с хрустом разлетелось. В воздух хлынули сотни мелких осколков, превратившихся на наших глазах во что-то похожее на обрывки истлевшей бумаги.
От удара меча безногий труп женщины разлетелся на куски, как рухнувшая на пол ледяная фигура, и сразу же все эти куски обратились в кучки пепла.
Такого Дрюня явно не ожидал.
— Дерьмо!
Его вопль пронёсся через всю пещеру, превращая облака мух в жалкие обрывки надувного шарика.
— Я не мог этого предвидеть, — сказал он, — никто не мог. Плевать! Это не помешает мне вернуть мою деревню!
Он посмотрел на опустевшую ладонь, затем перевёл взгляд на меня. Я только-только хотел заглянуть в его туманные глаза, как вдруг зажмурился от боли. Где-то в мозгу вновь набухли чужие слова и полезли наружу, как гной. «Ты не удержишь меня! Слышишь, ты не сможешь держать взаперти меня вечно!»
— Дрюня! — с трудом прохрипел я, — ты кого-то удерживаешь здесь через силу?
— Мои дети! — его глаза уставились на меня, но понять ход его мыслей я не мог. — Идём!
Наши уродливые фигуры стремительно пронеслись через всю пещеру, забившись в самый дальний угол. Еще на подходе хлынул поток жутких звуков, среди которых я мог различить мычание и стоны.
Несколько десятков мужских голосов в унисон пели страшную песню боли.
— Дети! — вопил Дрюня во всю глотку.
А когда мы проходили мимо огромных воинов, Дрюня спрашивал у каждого:
— Они все обратились?
Ему никто не отвечал. То ли боялись, то ли сами не знали.
В свой новый день рождения я узнал, что Дети — это те самые салаги, которым посчастливилось уцелеть. Хотя, применить к их незавидному положению слово «счастье» и «уцелеть»– грубая, полная иронии ошибка.
Когда вспышка зелёного света достигла конца пещеры, я увидел всю картину. В луже блестящей слизи валялись люди. Человек двадцать. Человеческого в них осталось немного. Большая часть уже походили на уродливых воинов, чья кожа почти целиком затянулась гнойным доспех. Но те, кто еще проживал мучительную мутацию, выглядел совсем хуёво: кожа еще совсем молодых пацанов блестела от свежего гноя, сочившегося крохотными фонтанчиками из воспалённых пор. Они мучительно мычали. Охваченные агонией бешенства вертели головами из стороны в сторону. Руки их дрожали, а ноги тряслись, ударяясь пятками о залитый гноем пол.
— Они все обратились? — спросил Дрюня рядом стоящего воина.
Тот отрицательно крутанул головой.
— Хорошо! Мы кое-что еще проверим!
Стремительной походкой Дрюня подошёл к куче салаг. Грубо выхватил одно из них — его тело только-только начало подвергаться мутации: побуревшая кожа блестела от стекающего гноя, глаза покрылись белёсым налётом, как при катаракте в запущенной стадии.
Ему не повезло. Парень попал под горячую руку.
Дрюня выхватил из ножен стоящего рядом воина меч и вспорол горло салаге.
Какое бессмысленное убийство. И ради чего?
— Попробуй забрать его кровь? — сказал Дрюня, швырнув к моим ногам трясущееся тело салаги.
Из вспоротого горла к моим ступням потекла густая жижа, ничем не похожая на кровь.
— Это уже не кровь, — я брезгливо отступил.
— ПРОБУЙ! — не унимался мой друг.
У меня не было никакого желания быть частью эксперимента, но я был обязан Дрюне своей новой жизнью. Никакой властью надо мной он не обладал, послать на хуй эту компашку я мог в любой момент. Но вот на сколько это будет оправданным ходом? Его запросы были не такими уж и невыполнимыми.
Опустившись на колено, я коснулся пальце края быстро расползающейся лужи гноя.
Ничего. Как я и сказал: это уже не кровь.
— Поздно, — сказал я.
Вместо красноречивых слов, Дрюня со всей силой швырнул стальной меч в глубь пещеры. Опустив глаза на бездыханное тело салаги, он приказал:
— Сожгите тело, — а потом добавил: — И ту кучу, её тоже сожгите. От неё больше нет никакого толка, лишь мухам место потрахаться.
Выводя меня из комнаты для «новорождённых» тон моего друга был полон печали.
— Каждая гибель моего ребёнка оставляет неизгладимый шрам на моём сердце. Ты можешь подумать, что я — монстр, но не торопись меня осуждать. Вся эта грубость и жестокость только ради спасения моих детишек! Я умертвил одного, ради спасения остальных.
— Ты лично спасал каждого? Как… как ты их заразил?
— У меня свои хитрости. Конечно же я не буду разбазариваться своим «соком» налево и направо. Ты бы видел их лица. Полные ужаса. Кто-то сходит с ума еще до того, как им в глотку вливают мой гной. Они давятся, кашляют, но проглатывают всегда. Что ты на меня так смотришь? Этому миру необходимо перевоспитание! Я перевоспитываю неотёсанных крестьян! Доходяги, отбросы, покалеченные — все они превращаются в воинов! Забившаяся в угол толпа этих никчёмных нытиков способна своими горькими слёзками залить весь пол! Они плачут и ссутся под себя. Умоляют выпустить их. Просят свободу. А потом я смотрю на это раздетое догола мясо, и меня разбирал смех. Но я смеюсь не из-за бесконечного презрения к этой бренной плати. Я смеюсь из-за переполняющей моё сердце гордости. Солнце лишь тронет горизонт, а в моей пещере родится новый выводок. Они будут сильнее, выносливее, живучее. Они больше не будут рыдать и просить мамочку забрать их домой.