— Не могу на это смотреть! — со всем отвращением буркнул Дрюня и подошёл к монстру.
Уродливая секира взмыла в воздух. Дрюня охнул, обрушив оружие из двух содранных лиц на оленью голову. Хрустнул доспех, обломались рога, раскололся череп. Пялящийся на нас влажный звериный глаз выдавило наружу — на тонком канатике сосудов он дотянулся до самой дороги, налепив на себя песок. Монстр еще раз содрогнулся, выпуская последний дух, и замер.
Дрюня был явно доволен своей работой. С каким-то наслаждением он поглядывал на изувеченный труп монстра, валяющийся у его ног.
— Одним монстром меньше! — проговорил он с нескрываемым наслаждением в булькающем голосе.
Да, только их еще осталось бесчисленное количество, стоит мне обернуться назад и посмотреть на свою армию.
Я подошёл к чудищу, опустился на колено и схватился за торчащее из груди древко копья. Резко выдернул. Тело монстра заметно дёрнулось, не вызвав у нас никакой реакции, но безрогая и разбитая голова по инерции перевернулась на другой бок. Черепная коробка раскололась в области виска; Дрюнин удар раздробил череп, но осколки по-прежнему держались между собой на окровавленных соплях, которые полопались, стоило этому огромному телу содрогнуться. Череп окончательно лопнул, вывалив наружу покрытой кровавой слизью мозг. Это не был мозг животного. Он был мал, состоял из двух полушарий и был пронизан сотней извилин. Это был человеческий мозг, но смущал размер. Словно усохший.
Волна чуждой боли вновь окутала меня. Я с трудом оторвал взгляд от раскроенной головы оленя и перевёл его на поваленный дом. Тонкая струйка крови хлынула от моей ноги и потекла в сторону поваленных друг на друга бревен. Я двинул следом, прекрасно понимая, что меня ждёт впереди. Находка не обрадует меня, но так уж получилось, что дарованная мне сила способна исправлять некие ошибки.
Горячая кровь быстро отыскала источник боли и страданий. Горячее к горячему. Я отбросил несколько брёвен в сторону, раскидал доски. Послышался женский стон полный боли. Откинув еще несколько брёвен, женщина громко взвизгнула, раздирая глотку, а после громко зарыдала. Она уже совсем рядом.
Разобрав завал из досок, я добрался до стенающей женщины. Хоть её лицо и было залито кровью, а кожа местами разорвана, я сумел узнать в этом изувеченном теле Морту. Ту Женщину, что осмелилась плюнуть мне в лицо. Ту Женщину, у которой забрали кровокожи дитя.
Я опустился возле неё на колено. Мдааа, видок удручающий. Казалось, что каждая кость была сломана либо раздроблена. Из вспоротых ран сочилась кровь, вся её одежда посерела от быстро распространяющейся влаги и была изорвана. И рога оленя здесь были не причём. Причиной ужасных увечий стало обрушение дома. И ничто другое.
Я взял её ладонь, чтобы хоть чуть-чуть унять пронизывающую её тело боль. В её крови чувствовался адреналин, и… как странно… её тело выплёскивало гормон счастья. Почувствовав лёгкое облегчение, она чуть утихла. Вопли сменились стонами и тихим хрипом. Но даже сквозь стон она сумела заговорить:
— Где моя дочка?
— Твою дочку похитили, Морта. Кровокожи забрали её.
— Нет! — струйка багровой крови сорвалась с её губ и потекла по щеке. Стеклянные глаза уставились на меня. — Нет! Она вернулась…
Я посмотрел на изуродованный труп монстра. Неужели… Такого быть не может… Тот, кто это совершил, куда страшнее этого создания. Неужели они позволили себе убить дитя и забрать его мозг, только ради того, чтобы поместить в это тело, собранное из разных животных? Чудовища! Я всё больше и больше убеждаюсь в том, что наша битва несёт куда больший смысл в очищение этих земель от обезумевшей заразы! Что все эти люди, которых я обратил в кровокожих, испытали невыносимый ужас перевоплощения непросто так. Их жертва поспособствует созданию нового мира на этой земле. Каждый мною обращённый стал непросто кровокожим. Ему даруется честь встать в ряды сильнейших, идущих по правильной дороге.
Обращённый становиться больше, чем обычный человек.
Каждый утратил страх.
Каждый освободился от слабости.
Каждый обрел новую силу.
— Морта, твоя дочь мертва!
— Что… — прохрипела женщина, захлёбываясь кровью. — Она вернулась…
— Вернулся монстр, а не твоя дочь!
— НЕТ! — взревела она из последних сил. Её тело изогнулось от боли, из глаз хлынули слёзы. — Нет…
— Морта, я могу вылечить тебя. Могу дать силу. Я заберу твою боль, и ты сможешь встать в ряды моих воинов. Мы отправимся на другую сторону земли и уничтожим всех кровокожих, которые осмелятся встать на нашем пути. Ты отомстишь за свою дочь! Ты будешь лично разить их тела оружием, которое я дарую тебе. Ты согласна?
Она продолжала реветь, громко, но не так сильно, чтобы не услышать моих слов. Всё она прекрасно слышала, и всё для себя решила. Возможно, именно поэтому женский рёв стал громче и яростнее. Жизнь слишком быстро вытекала из её тела, но я успел вовремя вмешаться. На нашем ухабистом пути лишним никто не будет. Монстров много не бывает.
Но меня по-настоящему мучает лишь один вопрос: сколько еще бесчеловечности нам предстоит увидеть?
Антон ЛагутинЧервь-7 Финал
Глава 1
В жизни человека «страшное» всегда происходит неожиданно. С болью обрушивается на голову, или с хрустом врезается в грудь. Подкашиваются ноги. Опускаются руки. Но пройдёт время — и ты уже и не вспомнишь былого. Привыкнешь. Отпустишь и забудешь. Перестанешь замечать.
И вот между этими двумя весомыми событиями и происходит «жизнь», наполненная красками, чувствами и, порой, нестерпимой болью.
Я совсем забыл про «жизнь». Уставился куда-то вперёд, где за сотней километров морской глади меня ждёт Она — женщина в кровавом доспехе, обозвавшая меня паразитом. Каждая буква в этом отвратительном слове медленно течёт по жилам моего организма, раздирая своими острыми краями сосуды и причиняя мне постоянную нестерпимую боль. Боль, заставляющую меня идти вперёд. Перешагивать не только через трупы рухнувших у моих ног врагов, но и через себя. Перешагивать через свои принципы, желания, стремления.
Боль не утихает. Сколько бы я не прошёл, моя душа по-прежнему пляшет в обжигающем пламени мучений. Каждый день я открываю глаза и вижу перед собой её. Я вижу женщину в кровавом доспехе и её вытянутый палец, который тычет в меня и словно с издевкой подчёркивает каждую букву в слове «Паразит».
Уставившись на горизонт, я стискиваю зубы, сжимаю губы. Мои пальцы в кровавой корке из застывшей крови сжимают древко копья с такой силой, что раздаётся хруст не только деревяшки, но и моего доспеха. И вы знаете, мне становится чуть легче.
Прикрыв глаза, я уже не вижу у своего носа её надменного лица без маски. Не вижу тычущего в меня пальца. А вижу головы сотни кровокожих, несущихся на меня стеной.
В войне я обуздал покой.
Битва — моя сильнейшая таблетка обезболивающего. Ослеплённый яростью и злостью я бросаюсь на врагов с копьём и пронзаю их тела в кровавых доспехах в надежде заглушить боль. Заглушить боль, засевшую в глубине моей души. Но ведь я совсем забыл про «жизнь». Обычную, людскую.
Я уже не помню «жизнь» без боли. Я даже забыл день, когда война издала свой первый крик, подобный воплю новорождённого. Минул месяц, или неделя? Быть может, это было еще вчера…
Из моей головы выпал день, когда ушла боль, а вместо неё поселилась ярость, бросающая меня на врагов. Но я точно помню, как в тот страшный день сотня глоток издали жуткий, местами мерзкий вопль боли. Первый бой. Первые потери.
Безусловно, я должен был запомнить этот день! Я не мог забыть день, когда родилась война. Когда сотня мечей, выращенных собственной кровью моих воинов столкнулись с такими же клинками наших врагов. Когда наши мечи обрушились на кровавые доспехи наших врагов и с жутким хрустом дробили их, а затем погружались в обнажившуюся плоть.
Война зародилась в день, когда над полем высокой травы раздался обезумевший ор тысячи глоток. А когда раздался сдавленный хрип, протяжный крик и свис, разорвавший горячий воздух над нашими головами, дитя войны увидело свет.
Истерзанный мир, уставший терпеть унижения, рабство и постоянные набеги кровокожих, в муках родил войну. Дипломатия, уговоры, коленоприклонство, подхалимство, лизоблюдство — это всё удел слабых. Мой выбор — острие копья в грудь противника. Смерть на ногах, а не в ногах своих хозяев. Голова, расколотая вражеским мечом, ежели ударом обухом тупого топора надсмотрщика.
В тот день, когда на поле высокой травы воины в кровавых доспехах столкнулись в битве и первые удары оборвали сотни жизни, родилась не только война. В тот день родилась свобода. Я видел эту свободу. Я видел её в окровавленных глазах моих воинов, когда их мечи из грубой корки застывшей крови ломали панцири врагов и проникали в тела, разрывая плоть и ломая кости. Один точный удар — и враг обращался в пепел. Я видел блеск свободы в глазах моих воинов, когда подхваченные ветром хлопья пепла врезались в их грубые доспехи и разбивались в пыль. Я слышал крик полный ярости, когда кто-то из моих воинов валился наземь от сильного удара, но не умирал. Упав в грязь лицом, прячущимся за жуткой маской из собственной крови, он делал жадный вдох, вбирая в свои лёгкие пепел врага. Даже сквозь узкие щёлки на маске я видел вспыхнувшие яростью глаза и искривившийся рот в вопле ненависти.
Я подарил им уникальную возможность — дышать свободой. Когда еще они позволят себе зачерпнуть пригоршню пепла и умыть своё лицо? Втереть в доспех всю пыль, оставленную поверженным врагом, а после вскочить на ноги и вновь обрушиться на противника с оглушительным рёвом, несущим в себе лишь смерть.
Рёв не смолкал, даже когда меч рассекал воздух и сносил голову очередному кровокожу. Это был рёв свободы, страшный и неумолимый. Жутко булькающий, раздающийся по всему полю высокой травы.
И так мы отвоёвывали нашу свободу метр за метром, километр за километром, деревню за деревней. Война даровала нам возможность идти вперёд, оставляя за собой усыпанные поля пеплом наших врагов. Война подарила нам свободу, о которой никто и не смел мечтать.