— Они смотрели на солнце, каждый день.
Хаган особо не вдавался в подробности, молча собирал припасы в дальний путь, и только моя настойчивость заставила его поведать мне историю про ту слепую женщину, тело которой нам пришлось сжечь на погребальном костре.
Из его рассказа мне удалось понять, что Хаган не обладает полной информацией о своем даре. Да-да, у него имеется дар, и о нём он узнал, когда уже попал в лапы кровокожих. Всю жизнь он подозревал о своей уникальности, но каждый раз, когда получал увечью или глубокие раны на охоте, которые заживали на его глазах, из-за своего невежества чудесное исцеление мужчина списывал на происки местных Богов, которые были в почёте на его земле.
А потом пришли другие боги. Злые и коварные. Они приплыли на страшных монстрах, держащихся тонкими лапами за воду, спустились на берег, и им уже не смог помочь ни один из тех богов, в которых они верили всю жизнь.
Кровь Хагана оказалась уникальной. Он тот же кровокож, только не знающий, что он кровокож. И не умеющий пользоваться даром. Знал бы он свою силу тогда, в день, когда пришли злые боги, обязательно затянул бы кожу в кровавый доспех, а из ладоней пустил смертельные клинки и принял бой до последней капли крови. Но ирония заключается в том, что он и сейчас этого не может.
Я смотрел на его лицо и с удивлением подмечал, что глубокие порезы на его плоти кровоточат.
— Они высосали из меня всё до последней капли, — ответил Хаган, видя мой изумлённый взгляд. — Я хотел бы как ты зарасти броней и убить всех кровокожих на своем пути, но не могу. Они словно забрали мою душу. Испили мой божественный напиток, а пустую бутыль вышвырнули в море. Мои раны не заживают ночами.
Чуть позже я догадался, что все рабы, которых свезли сюда, — кровокожи. Этим объяснялось отсутствие крови на одежде той слепой женщине, переживший два смертельных удара в грудь.
В деревне мы провели несколько спокойных ночей, набрали припасов и выдвинулись на поиски «возрождающегося города». Не «строящегося», а именно что «возрождающегося». Данное уточнение внёс монгол, убедив нас в том, что лично слышал данное название из уст самой судьи Анеле. Поводов ему не верить у меня не было, да и какая нахрен разница, как называть город.
У меня было уйму других вопросов к монголу, и я не стеснялся их задавать. Каждый день я задавал сотни вопросов и каждый день получал сотни ответов, которые рождали сотню новых вопросов. Каждый день дарил новую пищу для размышлений, и подводил меня к мысли, что мы движемся в направлении какого-то безумия. Монгол давал развёрнутые ответы, описывал всё в красках, но мой мозг отказывался рисовать картинку в голове. Образы, линии, стоны, отрывистые крики и бесконечное ощущения ветра, врезающегося в твоё тело каждый день. Казалось, что я слушаю бред сумасшедшего, но опуская глаза на свои руки, и прислоняясь к дереву костяным щитом, выращенным из человеческого черепа, я понимал, что уже сам давным-давно увяз по уши в бреду.
Хаган был строителем. Так называли тех рабов, кровь которых использовалась для возведения домов. Звучит абсурдно, и пока я сам этого не увижу, мне сложно представить процесс строительства. Но монгол продолжал рассказывать. Описывать, как его тело опутывали сотни пульсирующих сосудов и держали подвешенным в воздухе между домами до тех пор, пока постройки не достигали высоты как те пальмы.
Я поднял голову и посмотрел в сторону пальмы, на которую указывал Хаган. Дерево было не самым высоким в джунглях, но верхушка спокойно бы дотянулась до крыши девятого этажа. Впечатляет.
Своими вопросами я утомлял монгола, вынуждая его тратить энергию на болтовню со мной. И он был не единственным, кто обращался ко мне с просьбой о коротком привале.
Люди Ансгара, да и он сам нуждались в отдыхе и хорошем сне. Дорога стелилась ровной, хоть и проходила через неспокойные реки, поваленные деревья и мелко заселённые деревеньки, где нас встречали с выпученными глазами. Особо люди нервничали при виде людей Ансгара. Свободный человек с оружием в руках в местных краях считался вымершим зверем. И я не говорю про луки и копья, используемы для охоты. Стальные мечи с кровавыми клинками за спинами смертных в кожаных доспехах — вот что по-настоящему пугало местный люд. Но это не мешало нам получать из их рук еду и воду.
— И как долго ты строил дома? — спросил я монгола, когда мы остановились на очередную ночлежку.
Хаган быстро шёл на поправку. Его черты лица уже можно было разглядеть в лунном свете. Оба глаза блеснули по-звериному, когда я подошёл к нему и уселся рядом, припав спиной к широкому дереву. Двуручный меч всегда был в его объятиях, словно родное дитя, которое он боялся потерять, или еще хуже, отдать в чужие руки. Отчасти, мои мысли имели под собой почву. Рыхлую, пахнущую влагой и кровью.
— Я насчитал пятнадцать ночей, прежде чем сбился со счёта. Последующие дни слились в один. Бесконечный. Я даже не помню, когда он начался. Солнце беспощадно жарило мне правую щеку, когда ветер безжалостно хлестал меня, врываясь с моря сквозь пустые окна. Я не спал. Когда боль становилась не выносимый, я отрубался. Безжизненно висел на канатах, пока что-то ежедневно высасывало из меня жизнь и передавало её двум каменным стенам, медленно растущим из земли по обе стороны от меня. Сколько в таком состоянии я провёл дней — не знаю. Но знаю одно точно. Дети, ходящие по дорогам между домов, успели повзрослеть. Моя дочь успела подрасти.
Глава 19
— Хаган, у тебя есть дочь? — я был искренне удивлён.
Он продолжал глядеть в ночное небо. Я повернулся к нему за ответами, и только тогда заметил блеснувшие в свете луны крохотные капли слёз на уголках глаз.
— Да, — зло промычал он. — Её имя Сугар. Нас похитили, когда ей было… я уже и не помню, сколько ей было. Лет семь, не больше.
— Ты узнал её во взрослой женщине?
Чем глубже мы уходили в лес, тем откровеннее были наши с Хаганом разговоры несмотря на то, что я всегда останусь для него кровокожим.
— Почти каждый день я видел её лицо.
Мне показалось, что он имеет ввиду образ, всплывающий у него перед глазами в моменты полубреда, вызванного солнечным ударом. Но всё оказалось куда прозаичнее.
— Моя дочь приходила ко мне и лечила, — сказал Хаган, подняв усталый взгляд на луну. — Я и забыл, как выглядит луна. Какая же она яркая.
— Лечила? — переспросил я.
Хаган устало выдохнул. Наша болтовня утомляла, и мне стоит оставить монгола в одиночестве, отдохнуть, набраться сил, но наши откровения завели нас слишком далеко. Отступить? Нет! Я хочу знать всё!
— Нас было мало, — прошептал Хаган, а затем улыбнулся. — Только сейчас мне пришло осознание, что будь нас хоть тысяча воинов — ничего не поменялось бы. Наше оружие не оставляло даже царапин на их доспехах. Инга, мне кажется, ты понимаешь о чём я говорю.
Я кивнул. Мой взгляд скользнул по моему кровавому наручу, на котором зияло пару глубоких царапин — немыслимые повреждения, о которых монгол мог мечтать лишь во снах.
— В тот день боги оставили нас без защиты, — пальцы монгола крепче сжали рукоять двуручного меча, не собираясь выпускать его даже на время сна. — А теперь вознесли мне подарок, спустя столько времени. Лучше бы они плюнули мне в лицо и оборвали судьбу, чем так в открытую издеваться. Моя дочь росла на моих глазах, а я не мог даже к ней прикоснуться. Видел её стоящей в тени росших стен, и слышал лишь плач.
— Зачем она приходила? Хотела увидеть тебя?
— Каждый день она приходила с кровокожами. Её подводили к строящимся стенам, по которым словно корни деревьев тянулись мерзкие пульсирующие ветви. Моя дочь касалась стен. Прикладывала ладони к этим верёвкам, и мне вдруг становилось легче. Меня наполняла энергия, которой хватало до самой ночи, а после я терял сознание, но всё это время стены продолжали гнать через меня кровь. Я будто был для них сердцем, нуждающееся в постоянной подпитке.
— Ты считаешь, что твоя дочь всё это время поддерживала в тебе жизнь?
— Я знаю это, — уверенно заявил он. — Мне приходилось не раз видеть, на что способна моя дочь. С детства она исцеляла бедных зверюшек, а когда стала постарше — люди сами к нам шли. Каждый день у нашей юрты собирался народ терпеливо дожидались, когда моя дочь выйдет к ним, приложит свою ладонь и снимет мучащую боль. Она была совсем крохой, но могла унять боль в старом теле. Каждый день. Пока не пришли кровокожи.
Его рассказ напомнил мне о Роже — девочку, которую я встретил в первые дни своего пребывание на этой земле. А потом её забрали кровокожи, как и дочь Хагана. Ну, теперь я хотя бы имею представление, для чего всё это затевалось, и какие функции выполняют дети с лечащим даром. Значит, в этой системе есть так называемые «строители», и те, кто поддерживают в них жизнь. С одной стороны — благородное занятие, не дать человеку умереть на работе. Но с другой — своим лечащим даром они продлевали муки человека, который возможно мечтал о смерти каждый день.
Понимают ли дети, какую боль причиняют взрослым?
Конечно же нет.
— Хаган, мне хочется узнать, зачем ты убил ту слепую женщину?
— Эта тварь издевалась надо мной. Её подвесили между соседних домов, повернув лицом к солнцу. Каждый раз, когда к нам приходила моя дочь, она видела муки на моём лице, она видела слёзы, струившиеся по моим щекам. И эта сука всё это время заливалась хохотом! Будто бы нестерпимая обида вынуждала её смеяться над моей внутренней болью, видя каждый день, как физическая — обходит стороной. Палящее солнце оказалось для неё незавидным наказанием. Каждый день я видел, как ослепительные лучи выжигали ей глаза, медленно, причиняя боль, которую она ощущала даже сквозь закрытые веки. Каждый день. День за днём. Каждое утро. Мы пробуждались с первыми лучами огненного диска, который ко мне отнёсся с нисхождением, когда ту тварь почти лишил человечности. Её веки больше не смыкались. Белый туман окутал глаза этой твари в наказание за её бессердечность. Она разевала пасть и давилась чем-то похожим на смех. Брюзжала слюной, дёргалась, но продолжала хохотать без умоли, и даже руки моей дочери не могли успокоить её хотя бы на короткое мгновение. Я пообещал себе, что как только смогу добраться до неё — убью.