— Нариман, а вот и мы! — сообщил о нашем приходе Второв. Темноволосый, с густым серебром проседи, сенатор встал из-за стола и поздоровался с ним за руку.
— Здравствуй, Михаил Иванович, здравствуй. Очень давно не видел тебя, — проговорил он с тем самым акцентом, в котором был явный перебор букв «Ха», что так и липли в каждом слове.
— Дела, Нариман, дела, сам понимаешь. Одно из них, видишь, и сюда привело. Позволь, я вас представлю. Это, — он кивнул на меня, — Дмитрий Волков, частный инвестор и мой друг. — Глаза Мурадова стали внимательными настолько, что ими, казалось, можно было резать стекло.
— А это, Дима, Нариман Мурадов, бизнесмен и уважаемый человек. Я слышал, у вас возникли некоторые обстоятельства, мешающие взаимопониманию. Предлагаю разрешить все вопросы беседой, как и принято у взрослых людей. — Такое ощущение, что старик мог выступать медиатором в международных конфликтах. Он говорил дипломатично, но настолько уверенно, что его совершенно не хотелось перебивать. Но и я сюда не просто так помолчать ехал, и шаурмы поесть.
— Уверен, мы с уважаемым Нариманом Азиз-оглы решим всё сегодня, здесь, за этим столом. — ну, может, прям на все сто процентов уверен я и не был, но никто из присутствовавших этого, кажется, не почувствовал.
Мы уселись за столик, пожали руку Владимиру Ивановичу, который, впрочем, тут же засобирался домой, сославшись на дела. Мы и договаривались с ним, что он поможет организовать встречу. Про присутствие на ней речь не шла. Вышедший проводить его хозяин заведения, и вправду огромный пожилой уже иранец, бритый наголо, с чёрными как ночь глазами, кивнул мне и пропал под крышей, собрав лишнюю посуду и выставив передо мной чистую тарелку и приборы. Не пластиковую, нормальную.
Мы откусили по куску завернутого в лаваш мяса одновременно. Мои собеседники даже глаза прикрыли от удовольствия. Я же словно картонку жевал, вкуса не чувствовалось вовсе. Даже обидно — в кои-то веки довелось с сказку попасть, а вспомнить и нечего будет. Но внутри снова разгорался напалм, будто отключая ненужный функционал. Слышал я отлично, казалось, каждый листик липы на ветру по отдельности. Видел весь двор разом. На вкус, наверное, мощности системы не хватало. Перекусив и похвалив разулыбавшегося Сулеймана, вынесшего чай, перешли к делу.
Я неторопливо достал из папки бумаги и передал Мурадову. Отдать должное — у него лишь чуть затвердели скулы и, кажется, стал острее нос. Но ни слова он не произнес. Бумаги перевернул буквами вниз и прижал рукой.
— Ты проделал большую работу, Дмитрий. Эту информацию наверняка было трудно найти, — ровным голосом произнес он, отпив чаю из стаканчика, видимо, хрустального, той специальной формы, что так распространена у потомков древних персов.
— У меня была очень сильная мотивация, Нариман Азиз-оглы, — не менее ровно ответил я, глядя ему в глаза.
— Давай без отчества и на «ты», Дима. Раз уж ты с самим Дымовым на короткой ноге, мне «выкать» тоже не нужно, — предложил сенатор.
— Хорошо. Нариман, твой человек угрожал моей семье и детям моих друзей. Найти какие-то сведения о нём — самое малое из того, что я мог бы сделать.
— А что ты сделаешь, если увидишь его? — в голосе показались хищные нотки. Но на вожака, защищавшего свою стаю, было не похоже. Странно.
— Я убью его, — внутри кивнули все трое. Сомнений в сказанном не было ни малейших.
— Как? — у хищного тона появился заинтересованный оттенок.
— Это важно? Не думал об этом, — ответил я.
— Да, пожалуй, ты прав. Это неважно. Уже, — непонятно согласился он. — Видишь ли, я очень не люблю вранья. С подлыми людьми не построить дом, как у нас говорят. А даже если и построишь — мира в нём не жди. Абдусалам очень расстроил меня. Я был уверен, что он честен и достоин уважения. Мне жаль, что он потерял и уважение, и честь. Он сделал это, будучи моим человеком, и за это я приношу мои извинения.
Он встал из-за стола и протянул мне руку. Внутренний скептик в секунду сгрыз все ногти. Фаталист выглядывал снайперов на крышах и злился, не находя. Лишь реалист был спокоен, как океан в штиль. Я поднялся и пожал руку сенатору.
— Про людей с гор и с Востока у вас говорят разное, Дима. Есть даже мнения, что нам доставляет удовольствие обманывать русских, что данное вам слово не имеет никакого значения. Это неприятно. И я всю жизнь делал так, чтобы про меня не возникало и мысли подумать подобное. Все, кто знает меня, подтвердят: Нариман Мурадов — человек слова. Мы давно работаем с Пашей Кузнецовым. У меня есть общие проекты с Михаилом Ивановичем, — Второв чуть кивнул. — Доверие этих людей дорогого стоит, чтобы терять его из-за одной шахты или одного негодяя. В подтверждение своих слов я хочу передать тебе подарок, Дима. Памятный сувенир.
Не переставая по-восточному красиво и убедительно вещать, он наклонился и достал из-под стола какой-то короб. Реалист, склонный в критические моменты использовать устаревшую терминологию, опознал предмет как шляпную коробку. Это был цилиндр высотой полметра и диаметром сантиметров сорок. Похоже, что сделан он был из хорошей кожи. На меня смотрели дверки, закрытые на изящный бронзовый крючок.
— Кажется, у вас есть поговорка: «шутка друга — слаще мёда», проговорил Мурадов и открыл ставни. — Мы пока не друзья, да и шуток не шутим. Но мёд натуральный, горный.
В коробе стояла колба, заполненная прозрачной желтоватой тягучей жидкостью. В ней, накрытая полностью, была закреплена отрезанная голова. Абдусалама я видел лишь однажды, мельком, в том досье, что показывал мне в машине Головин. Но узнал его сразу.
— Враг, подаривший голову твоего врага, — начал Нариман, а скептик с фаталистом в один голос заорали: «Всё равно враг!». Хорошо, что он их не слышал. И очень хорошо, что мне удалось сохранить невозмутимое лицо, словно мне по три раза на дню дарят чьи-то головы. — разумеется, не друг, — завершил он. — Но я повторю при уважаемом Михаиле Ивановиче, что приношу извинения за ошибку своего человека. И его голову.
— Я принимаю и то, и другое, Нариман, — ответил я, удачно сообразив отхлебнуть чаю. Поэтому голос звучал нормально, почти по-человечески. — И чтобы не пошёл слух, что Волковы оставляют дорогие подарки без отдарков — прошу в ответ принять и мой дар.
Засунув руку во внутренний карман, я осторожно достал шкатулку и поставил перед ним. Брови сенатора поползли наверх, самообладание он сохранял на одной силе воли. А её у него явно было предостаточно. Казалось, все глаза за этим столом сошлись на серебряной коробочке. Даже голова Абдусалама смотрела в ту же сторону со смертельным интересом. Ну, или это свет так неудачно падал.
— Это то, о чём я думаю? — громким шёпотом спросил Мурадов, ни к кому конкретно не обращаясь, словно сам у себя.
— Открой, — посоветовал я. Он быстро и как-то остро глянул на меня и протянул руки к подарку. Открыл. И на хищном лице отразилось священное восхищение и детский восторг, смотревшийся совершенно неожиданно.
— Я, Дмитрий Волков, при свидетелях дарю тебе, Нариман Азиз-оглы Мурадов, принадлежащий мне Осколок Черного Камня Каабы, — слева и справа кивнули Второв и Сулейман, подтверждая, что услышали и запомнили мои слова. — Ты лучше меня знаешь, что он не имеет цены. Я ничего не прошу взамен. Но если этот подарок сможет хоть немного улучшить отношения между моими и твоими единоверцами — я буду счастлив.
— Я, Нариман Азиз-Оглы Мурадов, при свидетелях принимаю твой бесценный дар, Дмитрий Волков. И при свидетелях же клянусь сделать всё возможное для того, чтобы наши народы и люди одной с нами веры жили в мире и согласии, — его рука чуть подрагивала, когда он жал мою, но была твердой. Хотя в глазах стояли слёзы.
Олег ДмитриевЗаписки нечаянного богача — 3
Глава 1В гостях у кардинала. Снова здоро́во
На открытой веранде крошечного ресторанчика сидели две семьи. Уходящая вниз улица, выложенная брусчаткой, наверняка помнившая очень многое, в самом конце поворачивала влево, становясь набережной. Там, где она поворачивала, за домами поднималась в ярко-синее небо громадная светло-коричневая колонна маяка с вершиной в форме шахматной ладьи. На ней стояла металлическая клетка, в которой раньше вечерам разжигали огонь, различимый из океана. Огонь предупреждал о здоровенной скале Сальмедине, которая коварно стерегла уставших и невнимательных мореплавателей. Гид говорил, что даже пламя маяка, заметное вокруг на многие километры, не смогло уберечь всех — множество судов пошло ко дну уже после постройки этой громадины. Любители подводного плавания изучали покрытые водорослями останки громадных галеонов, которые покоились на дне у подножия скалы. Огня на маяке, понятно, давно не разводили — в клетке наверху стояли мощные прожектора.
Веранда была со всех сторон закрыта деревьями и высокими кустами, которые видел, наверное, каждый, побывавший в Египте, Турции и прочих гостеприимных местах, где начинаешь понимать, что когда раздавали солнышко, морюшко и теплый мягкий климат — наши предки были явно заняты чем-то более важным. Поэтому вся эта роскошь досталась шумным лентяям, что закрывали ставни и входные двери на сиесту, и часто забывали открывать их после неё. Ярко-фиолетовые, лиловые и красно-оранжевые цветы покрывали, казалось, всё, что здесь произрастало. Запахи от красок не отставали — сочные, насыщенные и совершенно ничего общего не имевшие с привычными и родными. Лёгкий ветер с побережья доносил ноты соли, йода и горячего песка. Цветы и листья источали сладковато-пряные ароматы. Небольшие рестораны и кафе маленького прибрежного городка пахли всеми видами морских деликатесов и кисловато-холодными брызгами лимонного сока. Каждый камень любого дома, казалось, мог рассказать такое, чего ни за что не прочтёшь ни в одной книге по истории Европы.
Две семьи, зашедшие тёплым вечером на ужин и расположившиеся на открытой веранде, были моей и серого кардинала, Михаила Ивановича. После успешного решения вопросов с излишне инициативным сотрудником золотопромышленника Мурадова, Второв предложил погостить у него дома в Андалусии, который нахваливал раньше, считая более удобным и комфортным, чем его дворцовый ансамбль под Тулой, в лесах Щегловской засеки. Мы не стали ломаться и согласились.