— Они бы не согласились, ты не должна была бы всё это узнать. Это было только для получения потомства, просто для возможных детей. У нас сейчас в клане только две девочки. А когда ты примешь мужей непонятно. А я просто хотела побыстрее девочек — нагинь. И…и чтобы детки были красивые…
— Что? Причем тут внешность планируемых детей? — Последнего аргумента я понять ну никак не могла.
— Девочкам тяжело было бы с твоей внешностью. Вдруг они родятся, как ты, страшненькие. — Эта женщина совсем дура? Она вообще не понимает что произошло, и чего она натворила? Что за детский лепет, что за бред она несёт?
— Ты подсунула собственным сыновьям непонятную дрянь, участвовала в организации моего похищения, и ещё целый перечень, что ты сделала не так, а попрекаешь меня, что я могла бы родить моим мужьям "страшненьких" детей? — Мне безумно, до почесухи в руках, хотелось ее ударить. — Причем тут моя личина? Могла ли я, с вашими порядками идти без такой внешности? Смогла бы вообще выжить? Ваши же сыновья считают, что девушка, проснувшаяся и обнаружившая на руке ваш поганый браслет, вполне спокойно дойдет и без всяческих проблем. Ваши мужья-герои способны только руки распускать и задницы отсиживать по храмам, напиваясь в ожидании. Дети от меня страшные будут! Переживает она! Это мне нужно переживать, чтоб от ваших сыновей уродцев не нарожать.
— Так это не твоя внешность? — старый белый наг с одним глазом смотрел слишком внимательно, словно видел меня насквозь. — Так может, примешь слезу богини и предстанешь со своим истинным лицом?
— " Соглашайся, слезы это редкая вещь. И лечит, и показывает истину. А личина все равно и так в любую минуту растает. — Мама была спокойна. В ее голосе снова появились нотки аристократического высокомерия. — Порадуем муженьков на последок.
— Как на последок? Мама, что ты с ними собралась сделать?
— Посмотрим, что решит этот их совет! А потом я внесу свои предложения, которые они не смогут не принять".
- Я согласна, давайте ваши слезы. — Мне показалось, что в зале перестали дышать.
— Ну, слезы не наши, а богини. — Одноглазый шутник.
Старый храмовник сделал несколько пассов, и в воздухе появился поднос, который он бережно принял на руки. В высокий хрустальный фужер, что стоял на этом подносе, он влил переливающуюся жидкость из флакона, что носил на цепочке на груди. А потом, подал этот фужер мне.
Но его перехватил Рис, и под возмущенные выкрики сделал глоток и замер. Только потом передал мне и кивнул, что можно пить. Я улыбнулась такой детской самоотверженности и решительности. Раз уж я для него член семьи, то защищать он меня будет ото всех и от всего.
Лёгкое покалывание пробежалось по всему телу, словно волны черного тумана вились вокруг меня, истончаясь и исчезая. У меня появилось ощущение, что я только что вышла из душа. Кажется, что даже дышать стало легче. Поднимаю глаза и вижу кругом одни только ошарашенные взгляды.
— Полюбить Ланграна — еле слышным шёпотом произносит Маисса и смотрит испуганным взглядом в сторону моих мужей.
Интерлюдия.
(Сразу после совета клана, когда Марина сообщила, что Наариса пытались отравить)
Мальчишка, едва отошедший от грани кастует заклинание, что не каждый взрослый наг в силах сотворить. А я смотрю на воспоминания своей человечки и холодею. Я отдал распоряжение, но сам не проследил. И был уверен, что все в норме. Но увидев это…
Слов нет, прощение нужно не просить, его нужно заслуживать. Так всегда говорил отец. А тут… Если бы все осталось как прежде, я бы забрал девочек в свои комнаты и лично оторвал голову этим горе-строителям. И заставил сделать так, что и моя мать не нашла бы к чему придраться.
Но четыре хрупких человечки и больной, умирающий ребенок сделали нечто необъяснимое. То, каким стало это жилище, полным дерева и светлого, солнечного камня, напоенное живым теплом и уютом делало его роскошным, даже по меркам глав клана. Что сделать, чтобы перебить всю эту роскошь. Но как и откуда?
И как, как можно было не проследить, чтобы человечки получали достаточное количество еды с кухни? Мы не проследили, они не попросили, а в результате виноваты мы. И мы действительно виноваты. Встреча, обидели своими развлечениями, жилье, еда.
Богатый набор, не успели исправить одно, как уже новый перечень. И чувствуешь себя словно помоями облитый, и сделать ничего не можешь. И дело даже не в том, что позорище на весь нагаат, минимумом обеспечить не смогли, и не в грозном взгляде матери, что не предвещает ничего хорошего.
Странное чувство, что упускаешь что-то очень важное. Что не понимаешь главного. Того, что в свое время понял Сай, опустившись перед женой на колени. Того, что зажигает взгляды отца и матери, стоит им посмотреть друг на друга.
А моя человечка раздает всем иголок под брюхо, не скупясь. Язва мелкая. Только появилась, а уже, словно пламенем прошла. И сама она, как искра, светится, маленькая, хрупкая, кажется и не стоит ничего загасить ее. А она от любого ветра пожаром вспыхивает.
Отец вкладывал понятие об уважении к жене и будущей матери своих змеенышей под видом тренировки. В какой-то момент я увидел ее, забавная. Сидит на ограде, ногами болтает. А глаза сверкают, как у дикой кошки. Нравится, значит на драки смотреть?
Залюбовался, красоваться начал. За что и поплатился, улетев несколько раз подряд на землю от подсечек отца. Что самое обидное, под улюлюканье моей искорки. Жена моя, а поддерживает моего противника, и все равно, что это мой отец.
— А моя жена, всегда болеет только за меня!
Отец тоже обратил на это внимание.
Однажды, застав брата за измочаливанием очередного бревна, после того как у его жены случилась очередная истерика от встречи с ним, я спросил зачем ему это?
Сайрус ответил, что это дорога через демоновы поля, но угли на этой дороге разложил он сам. Вот и мы, думали, как разобрать то, что наворотили.
Оба брата уже места себе не находили. Раф поделился, что отвел Искорку в свой сад, и в каком восторге она была, и как аккуратно прикасалась к цветам, как мягко срывала яблоки, что ей так понравились, и как была довольна таким скромным подарком. Это о многом говорило, даже я, да даже Сид и Арисса ни разу не были допущены в этот уголок сада. А жену Раф отвел. И сидит теперь довольный.
А Сид… Сид боится спугнуть, оттолкнуть, не дай боги обидеть. Даже напоминать, прося прощения, боится. Наша жена и ее рабыни, к которым она относится, как к сестрам, собрались попытаться вернуть Сиду магию. Если и была какая-то возможность заслужить его бесконечную преданность, то только поняв боль его потери. Кто б сомневался, что Искорка почувствует и разделит. Но она же еще и пытается исправить. За одну эту попытку, которую не предпринял никто из клана, Сид готов порвать любого, кто косо посмотрит или обидит.
И не успели мы с отцом и Рафом вернуться с охоты, где добывали зверя для сегодняшней церемонии, как в купальни ворвался Сид и показал, что его руки искрят. Он чувствовал свою магию. Не до конца, не в полную мощь. Но это в разы больше, чем еще утром.
Перед церемонией я показал парням уже обрабатываемые пещеры, рядом с «норой» нашей жены, надо же было так назвать собственный дом. Из одной большой пещеры были проходы в четыре поменьше и купальни, а так же сейчас доделывалась комната в конце главного коридора, одна из стен которой, была общей с жильем нашей Искорки. Очень всем понравилось, как я стал называть жену и ей, безусловно, подходит.
Все еще голое, грубое, жену сюда, конечно, не приведешь. Но надо по максиму успеть до сезона гроз, что так рано наступает в этом году, плюс запастись едой и сюда и Искорке. Время потерь мы решили провести рядом с женой.
На церемонии, мы, не сговариваясь, старались максимально исправить то, что натворили раньше. Показывали значимость и важность жены в нашей жизни. Да и заслуживала она именно такого обращения. Яркая искорка, с острым язычком и пламенеющим сердцем.
А дальше все пошло кувырком. Мы выматывались на охоте и отделке собственного жилья, ожидая возвращения Марины домой. Арисса вызвала нас в центральный дом, сообщила о вестнике, что прислала мать, мол, все хорошо. Марина опять отличилась, поделившись жизненной силой с женой брата, оттого и задержались, но сейчас уже направляются домой. Мы выпили по бокалу вина из личных запасов Ариссы, что она так щедро преподнесла, и мир вокруг стал двоиться.
Искорка оказалась рядом, извивалась всем телом, сверкая темной чешуей. Но у нашей жены нет же чешуи. У нее вообще нет хвоста, есть ножки с изящными и узкими ступнями. Но она так ласкалась, разве мог я ее обидеть отказав? Только что-то внутри вопило о неправильности происходящего. Две искорки стонали… Две? Да что творится?
Усилием вырываюсь из вязкого тумана и встречаюсь взглядом со своей Искоркой, настоящей, истинной. Рядом с ней брат, что и не скрывает разочарования и презрения. Но не это страшно. Страшен взгляд жены. В котором, приговор. И никак, и ничем не отмыть, не оправдаться. Уда о стену почти не замечаю, настолько больно внутри.
Еще как в тумане вижу появление Ариссы и Нарги. Плохо понимаю речь своей жены. И надо бы подойти и поговорить. Объяснить, разобраться, что и как произошло. Но она смотрит на нас с таким омерзением, словно ей и дышать рядом с нами противно. И от этого так больно внутри. Чешуя прорывается на поверхность, еле сдерживаю боевую ипостась, что видимо тоже хочет схватить, сжать, удержать.
Мне не дают обернуться появившиеся воины храма, которых вызвал брат. Мы идем в пещеры, переходы стационарными порталами. Раф пытается заговорить с женой, но та запрещает даже имя свое произносить.
И начинается наш личный кошмар. Удар матери воспринимаю, как должное. Сам бы себя измордовал. Да и что в том ударе, куда сильнее то, что я вижу в воспоминаниях своей жены. Слышу угрозы от Нарги и ее сыновей, что обещали ад на земле для одной Искорки, пока я и братья-близнецы волдохался с непонятно откуда взявшимися племянницами той же Нарги. Что это, как не предательство? Как еще это расценить? Мы должны были быть рядом, почувствовать беду, а мы в этот момент допустили близость, которая должна была быть только с женой. Правильно она требует избавить ее от нас, только я не отступлюсь. Я ведь буду за ней той самой тенью ползать, но не отпущу.