— Перацкий является ярым националистом, не хуже тех, которые хотели его убить, — поделился сведениями Сталин. — За переворотом стоит он, со своими ближайшими сторонниками из МВД государства Польского.
Переворот в Польше произошёл недавно и не на ровном месте.
Лига наций провела в Берлине трёхдневную конференцию с 3 по 5 февраля, на которой обсуждались территориальные обмены за счёт Польши, существование которой все делегаты конференции признали «нецелесообразным в текущей политической ситуации». Последнее — это цитата Чемберлена.
Резолюция по итогам Берлинской конференции, подписанная всеми участниками, была отправлена в Познань, президенту Мосцицкому.
Согласно резолюции, Верхняя Силезия должна быть добровольно передана под управление Чехословакии, а остальная часть Польской республики — под управление Германского рейха. Соответственно, всё польское правительство с 6 февраля 1939 года признано считать нелегитимным.
В тот же день, через полчаса после получения резолюции, Мосцицкий её подписал и, по-видимому, начал собирать вещи.
Правительство и народ отреагировали мгновенно: в Познания прошла многотысячная демонстрация, закончившаяся «государственным переворотом» — чисто технически, в тот момент уже нечего было «переворачивать», так как Мосцицкий с семьёй и сторонниками уже ехал в сторону советско-польской границы…
— А почему он в Подольске? — спросил вдруг Аркадий.
— А где ещё? — нахмурил брови Иосиф Виссарионович. — Это же протокол Эйтингтона.
— Нет, — поморщился Немиров. — Я имею в виду, почему он бежал именно к нам? Не в США, не в Южную Америку, а в СССР. Почему?
— Во-первых, он знает, что мы его никому не выдадим — друзей у нас нет, — начал Сталин. — Во-вторых, тяжело президенту несуществующей страны преодолеть границы потенциально враждебных стран. А наша граница была ближе всего.
— А второй чего хочет? — спросил Аркадий.
— Вот поэтому мы с тобой сейчас и говорим, — улыбнулся Иосиф Виссарионович. — Он хочет «Чехословацкий вариант». Умоляет Литвинова санкционировать рассмотрение Верховным Советом вопроса о вводе советских войск в Польскую республику. Хорошо подготовился, кстати — это я почти дословно процитировал. И как у нас решения принимаются, он уже знает. А ещё он очень хочет поговорить с тобой.
— Посмотрим, — произнёс Немиров. — Поговорить-то я могу, но только о чём? После Чехословакии Верховный Совет сильно вряд ли захочет повторять что-то подобное.
— Понятно, что мы сейчас просто ждём, — кивнул Сталин. — Но стратегически-то это выгодно — встречать врага ближе к его границам и подальше от своих.
— Невыгодно, — покачал головой Аркадий. — У нас все оборонительно-наступательные планы разработаны с учётом текущей диспозиции и Линии Ленина. Менять диспозицию — менять все планы. У нас просто нет времени на всё это. Нет ничего хуже, чем бой на марше, на незнакомой территории. А если мы введём войска в Польшу и спровоцируем этим немцев, то этот бой будет не просто на незнакомой территории, а ещё и без нормальной логистики. Мы, в таком случае, скорее всего, проиграем. Сценарий очень плохой.
— Шапошников сказал мне примерно то же самое, — кивнул Сталин. — А что делать с поляками, которые будут биться против чехословаков и немцев? Они ведь будут разбиты и начнут отступать. И у них есть ровно два варианта: в море или в Польскую ССР. Вот в чём проблема.
— Да какая это проблема? — спросил Аркадий. — Вооружённых солдат мы пропускать не будем, интернируем их в приграничные лагеря — а дальше фильтрация и репатриация в единственное, на данный момент, польское государственное образование.
— Хм… — хмыкнул Сталин. — Интернирование польских солдат — это хорошая идея. А что с гражданскими лицами?
— Считай это воссоединением одной большой польской семьи, — усмехнулся Немиров. — Лагеря для беженцев, фильтрация и принятие гражданства Польской ССР или выдворение. Опыт у нас есть.
— Да, есть, — кивнул Сталин. — Вот тебя послушаешь и кажется, что нет у нас никаких проблем…
— Так у нас настоящих проблем и не было никогда! — заулыбался Аркадий. — У нас что ни день, то возможности!
Глава двадцать перваяПолонез
*15 февраля 1939 года*
Длинная вереница обозов медленно продвигалась на восток. Женщины, дети, старики — везут на конных подводах и собственных плечах свой скарб.
— Бегут… — произнёс подхорунжий Мечислав Довбор с неодобрением в тоне.
— А что им ещё остаётся? — спросил его поручик Ян Скрупский. — Остаться здесь?
— Можем ведь отбиться… — ответил на это Довбор.
— Ха-ха… — посмеялся поручик.
Откуда-то далеко с запада раздался грохот.
— Матерь Божья! — выкрикнул подхорунжий и резко открыл боковой люк.
— Все по машинам! — скомандовал Скрупский.
Только он закрыл командирский люк танка, как на их позиции начали падать снаряды.
— Капитан Лукашевич сигнализирует отступать! — сообщил механик-водитель.
Скрупский приник к триплексу и увидел выглядывающий из командирского танка сигнальный флажок, отмахивающий «Назад».
— Сигнализируй разворот! — приказал Ян. — Механик — разворачивай машину!
Танк Vickers Medium Mark I не оснащается радиосвязью, хотя он слышал, что танковые радиостанции есть у немцев и русских.
А ещё говорят, что 40-миллиметровой пушки недостаточно, чтобы пробивать новые танки немцев.
Это первая война, в которой участвует Скрупский. Его отец воевал против большевиков, на Renault FT, и проиграл — погиб под Киевом, вместе с механиком-водителем Шимуном Напюрковским…
«И отступать некуда», — подумал Скрупский, внимательно наблюдая за тем, как танки его взвода повторяют его манёвр.
Они отъехали на предусмотренную позицию, оставив пехоту прятаться в траншеях.
Лига наций выдвинула ультиматум 5 февраля, после чего к границе сразу начали стягиваться войска Вермахта и Чехословацкой армии.
Война началась позавчера, когда чехословаки атаковали польских пограничников — в ходе ожесточённых боёв пограничники отступили, а чехословаки подошли на подступы Катовице.
В тот же день Вермахт атаковал по всему фронту, со множества направлений…
Западная линия обороны была смята, Познань уже в осаде, а Войско польское сейчас отчаянно обороняет Конин.
Те, кто сумел сохранить хоть какой-то боевой порядок, отступили сюда, а остальные остались за линией фронта, где их, наверное, уже добивают или берут в плен.
Молниеносные удары механизированными частями, сокрушительные авианалёты, стремительные окружения и всеобщая дезорганизация польской армии — Ян даже не до конца понимал, как он сумел добраться досюда в целости.
Теперь же его танковый взвод передали под управление капитана Валериана Лукашевича, которому поставили задачу стоять насмерть, пока командование договаривается с большевиками об отступлении на их территорию.
Но ещё вчера был получен однозначный ответ — они согласны только интернировать (1) польские подразделения.
Ян понял, что артподготовка закончилась, прильнул к триплексу и увидел сигнал от командира роты — сигнальщик махал «За мной!»
— Продублируй для взвода, — приказал он. — И поехали!
Они направились обратно на позиции, где, судя по всему, скоро станет очень жарко.
На месте их встретили разрушенные траншеи, множество раненых и убитых, а также разбитые противотанковые пушки.
Здесь предполагалось стоять до последнего — штаб выбрал Конин для обороны не просто так.
Немцы и чехословаки уже на южном берегу Варты, но не могут форсировать её — не дают.
Также они уже на севере, упёрлись в оборону 10-й кавалерийской бригады, единственной механизированной бригады, сформированной в Польской республике. Её сберегли от уничтожения — на неё была основная надежда командования. Только вот надежда не оправдалась, так как судьба Польши решилась за сутки — теперь 10-я кавалерийская бригада занимает оборону к северу от Конина.
Сам Конин защищает сборная солянка войск, оставшихся после битвы за Познань. И поручик Ян Скрупский отступил из Познани со своим взводом, когда командир роты и её основной состав был уничтожен.
В Конине его взвод включили в 18-ю отдельную танковую роту капитана Лукашевича, которого он до этого ни разу не встречал.
«Зато дали немцам просраться…» — подумал Ян с ожесточением на лице. — «Только очухались, падаль…»
Несмотря на разгром Войска польского под Познанью, немцы тоже понесли серьёзные потери — это было, пока что, единственное генеральное сражение этой войны.
Капитан Лукашевич выбрался из своего танка и к нему сразу же подбежал майор Богдановский, командующий 3-им пехотным полком, удерживающим траншеи. Точнее, тем, что осталось от 3-го пехотного полка, а также остатками других подразделений, включёнными в состав полка.
Майор Богдановский активно жестикулировал и что-то кричал. Судя по состоянию его формы, рядом с ним разорвался снаряд — вероятно, он контужен и плохо слышит даже свой голос.
Капитан Лукашевич терпеливо выслушал его, после чего начал что-то объяснять, тыкая пальцем в карту, извлечённую из планшета. Богдановский отрицательно мотал головой, тыкал пальцем в небо, а затем в землю и что-то кричал.
В итоге они до чего-то договорились, после чего Лукашевич дал команду на сбор офицеров роты.
— Авианалёта не было, — сообщил он. — Немец так не воюет. По-хорошему, нам нужно в лес, но если уйдём, пехоту здесь сомнут и оборонительная задача будет провалена.
— Но нас же забомбят тут! — выкрикнул поручик Милославский. — Надо отойти в лес, переждать, а потом идти на помощь пехоте!
— Не годится, — покачал головой капитан Лукашевич. — Выделенный участок нужно удержать любой ценой. И мы его удержим. Майор предлагает вкопать танки в землю, сколько успеем. Обещает выделить тридцать человек — этого мало, но хоть какая-то подмога. За работу — времени почти нет.
— Воздух! — выкрикнул один из наблюдателей.