Видел, как машина резво развернулась на площадке около огородов. Взглядом проводил её до деревянного моста через ручей. Всё же чихнул — громко, не таясь. Тыльной стороной ладони потёр нос. Приоткрыл калитку и шагнул на дорогу. Наблюдал за тем, как свет автомобильных фар всё больше отдалялся от острова, двигался по поселковой дороге вдоль берега реки. Я сунул пистолет за пояс, вздохнул. Прогулялся до забора соседей — взглянул на ворота. Отметил: вот в таком же положении мы тогда ворота и нашли. Лёша Соколовский плотно прикрыл их створки тогда, как и сейчас. Я отметил, что в окнах дома гастролёров уже не горел свет.
Покачал головой, усмехнулся и пробормотал:
— Ай да Лёша…
Я задержался на острове в посёлке Зареченский ещё на полчаса, когда вновь остался там в одиночестве. За это время я уничтожил все следы своего пребывания в доме. Даже затёр веником протоптанную на пыльном полу чердака тропинку. Проделал это без спешки и уже с включенным светом. Теперь я не прятался; потому что помнил: Вовка с коллегами явятся на остров только днём. Но в дом к соседям я так и не наведался. Чтобы там всё осталось в точности, как и в прошлый раз: три бездыханных тела в одной комнате рядом с пустыми бутылками, никаких следов убийцы и никаких сумок с деньгами.
Выкатил из сарая папин велосипед. Представил, как поступил бы я «тогда», если бы действительно нашёл в доме с трупами две набитые деньгами сумки. Усмехнулся. Потому что пришёл к выводу: я бы точно их в тот раз не присвоил. Да и вряд ли бы сжёг, как это сделали герои моей книги. Я стряхнул с рамы и с седла велосипеда паутину. Подумал о том, что нынешний «я» с удовольствием разжёг бы во дворе дома на острове денежный костерок. Покачал головой, поправил на голове Лизину панаму. Расправил на плечах широкие лямки рюкзака, который теперь (с пустой канистрой) казался почти невесомым.
Не поленился, запер калитку на замок. Отметил, что на небе у горизонта уже появились яркие краски рассвета. Именно из-за этого похожего на пожар зарева я спешился на мосту, разделявшем посёлок и город. Прислонил велосипед к деревянным перилам. Облокотился о них и сам. Отметил, что пока я ехал с острова, зарево на небе стало заметно ярче. Оно отражалось на поверхности реки, от чего увеличилось вдвое. Невольно вспомнил, как совсем недавно я смотрел на окрашенное в предрассветные краски небо за окном, лёжа на кровати в гостинице «Космос». Рядом со мной тогда лежала Саша Лебедева.
От размышлений меня отвлёк всплеск рыбы под мостом. Я улыбнулся, зевнул. Потёр глаза. Невольно прикинул, как долго сейчас буду ехать до своего нынешнего дома. Эта мысль меня совершенно не расстроила, а только придала мне бодрости. Потому что я поеду домой не в инвалидном кресле-коляске. Я провёл рукой по раме велосипеда, будто погладил по холке коня. Бросил прощальный взгляд на уже проявлявшиеся из ночного мрака крыши домов в посёлке Зареченский. Покатил велосипед по мосту. Лихо взобрался на него, будто опытный наездник; крутанул педали и поехал в сторону города.
На улице уже рассвело, когда я ввалился в Димкину квартиру (с рюкзаком на плечах и с велосипедом в руках). Сразу направился в ванную комнату, струями воды смыл с себя грязь и часть усталости. Но душ лишь прибавил мне сонливости.
От завтрака я отмахнулся. Мимолётно взглянул на себя в зеркало (в прихожей) — увидел там зевающего Димку. Добрался до кровати и заскрипел пружинами. Прикрыл глаза и тут же задремал под пение пробудившихся за окном птиц.
Ни в пятницу вечером, ни в субботу утром я из квартиры не выходил.
Едва ли не всё это время простоял около стола в комнате.
Пачкал чернилами страницы очередного блокнота и пальцы на руках. В какой-то момент даже почувствовал себя прежним: писателем Владимиром Рыковым, которого читатели и издатель торопили с написанием очередного детективного романа.
От ощущения дежавю меня избавил лишь тот приятный факт, что я не сидел в инвалидном кресле-коляске. Теперь я считал едва ли не за благо онемение ступней от долгого стояния у стола и постанывание коленных суставов.
Ни в пятницу, ни в первую половину субботы Вовка мне не позвонил. Меня это не удивило: я помнил, в каком цейтноте провёл в прошлой жизни двадцать шестое и двадцать седьмое июля девяносто первого года.
В полдень я всё же отложил в сторону ручку и решительно закрыл блокнот; пообедал. Затем вновь удивил сидевших у моего подъезда женщин, когда в полуденный пик жары отправился на велопрогулку.
Прокатился до гаража, где повесил на настенные крюки велосипед (хорошо проявивший себя в поездке на остров в посёлке). Вновь пересел на Димкину «копейку» и отправился на центральный телеграф.
В помещении междугородного переговорного пункта я в очередной раз отчётливо прочувствовал тот факт, что очутился в прошлом. Остановился в трёх шагах от входа, окинул взглядом просторное помещение. Ощутил, что оказался то ли на вокзале, то ли в библиотеке. Люди сидели на креслах около окон: одни читали газеты, другие тоскливо посматривали на двери телефонных кабинок, откуда в это время доносились громкие голоса. Часть граждан расселись на стулья около столов и торопливо заполняли телеграфные бланки.
«Маша! — доносился из кабинки под номером восемь мужской голос (он будто пытался без помощи телефонной связи докричаться до находившегося в другом городе абонента). — Послезавтра приеду! Послезавтра! Да! На Витебский вокзал! Нет, не на Московский! На Витебский, поняла⁈ Да! Встречайте!‥» В другой кабинке женщина поздравляла некоего Славу с днём рождения — звуки её голоса переплетались со звуками голоса общавшегося с Машей мужчины и со звонкими детскими криками, что звучали в двенадцатой кабине.
Мужчина пенсионного возраста шуршал газетой, будто проверял её на прочность. Сидевшая с ним по соседству женщина то и дело тяжело вздыхала. Занимавший кресло у самого входа мальчишка шмыгал носом. Я прошёл через зал — суровые взгляды граждан проводили меня и словно просканировали по пути. Я занял очередь к окошку. Прикинул, сколько граждан было в очереди передо мной. Уселся на пустующий скрипучий стул, забросил ногу на ногу — тут же почувствовал на себе осуждающие взгляды пожилых людей.
Вскоре разобрался, что большая очередь скопилась здесь неслучайно. В одном и том же окошке и заказывали междугородние переговоры, и отправляли телеграммы. С улыбкой подумал о том, что женщина оператор за окошком выполняла функцию обычного мобильного телефона. И тут же напомнил себе, что мобильный телефон сейчас — не такое уж обычное дело (особенно в Советском Союзе). Полюбовался на финиковую пальму, что росла в центре зала в большой деревянной кадке. Взял со стола «бесхозную» газету.
«Российская газета» за сегодняшний день. Пробежался взглядом по первой странице. «Сенсация, — гласил заголовок, — на пленуме ЦК КПСС сенсации не произошло, или Как Горбачёву удалось „укротить“ партийную номенклатуру?» Я сместил взгляд на «События дня». Увил там надпись «Пушки делайте сами». Прочёл первые строки: «Закончился визит в нашу страну японской делегации, которая занималась вопросами конверсии. Гости посетили оборонные предприятия ряда городов России…» Я бросил газету на стол.
Пробормотал:
— Японцы на оборонных предприятиях. Ну и бардак творится у нас в стране… товарищи.
В зале ожидания международного переговорного пункта я просидел полтора часа. За это время сыграл две партии в шахматы с остроносым пенсионером (одержал две уверенные победы). Из разговора женщин узнал о том, что в магазине на улице Танковая завтра «выбросят» «крышечки для банок» (по одной упаковке в руки). Явившиеся с отцом школьники рассказали нам десяток анекдотов на политические темы (явно подслушанные дома «на кухне»). Хмурая пенсионерка поделилась с очередью инсайдом о том, что в Советском Союзе скоро закроют все коммерческие магазины, а «всех этих хапуг» кооператоров отправят в лагеря, как при Сталине.
— Рыков! — прозвучало объявление. — Ленинград. Десятая кабина.
Я не дослушал рассказ сидевшего в двух метрах от меня кудрявого черноволосого мужчины о его службе в Советской армии. Мужчине «посчастливилось» нести срочную службу в Группе советских войск в Германии. Уже четверть часа он вещал о своих армейских приключениях двум сидевшим рядом с ним подросткам. Говорил он громко — его слушала вся очередь. Я прошёл к десятой кабине. Приоткрыл дверь, вдохнул аромат женских духов (до меня здесь общалась с родственником из Владимира большеглазая шатенка). Шагнул в кабину, снял трубку (отметил, что та всё ещё хранила тепло женской ладони). Не услышал в динамике трубки гудков.
Произнёс:
— Алло.
— Алло? — тут же промурлыкал мне в ответ женский голос.
— Здравствуй, Саша, — сказал я. — Рад тебя слышать.
Александра Лебедева узнала мой голос. Она тут же назвала меня по имени и засыпала ворохом вопросов: «Откуда ты звонишь? Как у тебя дела? Почему так долго не звонил?» Её голос звучал бодро и радостно. Саша стойко выслушала мои стандартные ответы на её стандартные вопросы. Перешла к вопросам личным. Я заверил её, что тоже соскучился. Признал, что вспоминаю о ней. Сказал, что в Нижнерыбинске «решил» пока не все «вопросы». Заверил Лебедеву, что «всё идёт, как надо». Рассказал, что у моего брата и у его семейства пока «всё в порядке». Сообщил, что мой план не изменился, что я «как раз» успешно работаю над его осуществлением.
— Я так за вас рада!‥
Выслушал Сашины рассказы о её Ленинградских буднях. Узнал, что в начале этой недели в газете опубликовали Сашину статью о махинациях бывшего депутата Ленсовета Васильева (ныне покойного). Александра заверила, что статья наделала в Ленинграде «много шума», потому что Лебедева разоблачала в ней не только Васильева, но и других состоявших сейчас при власти в городе на Неве товарищей. В шутливой форме Саша сообщила, что теперь опасается новых покушений. Она весело описала, как всю неделю отбивалась от звонков с завуалированными под упрёки угрозами и от поздравлений. Сообщила, что устала от телефонных звонков.