— Ты ослеп? Открывай ворота! Не видишь, барин приехал!
— Вижу, что у барина руки на месте. Сам откроешь, не развалишься.
— Что… — Он аж поперхнулся.
— Я открою, ваше сиятельство. — С другой стороны кареты распахнулась дверца.
Выскочил дядька лет пятидесяти, одетый во всё чёрное. Нахмурился.
— Ты ещё чей? Откуда взялся? — Он направился к воротам. Я по-прежнему стоял не двигаясь. — Дурной ты, что ли? Отойди!
Он попробовал меня оттолкнуть. Я протянул руку вперёд и сгрёб дядьку за грудки. Внушительно сказал:
— Не лезь. Я не к тебе.
Дядька беспомощно захлопал глазами. Обернулся к карете. Крякнул:
— Ваше сиятельство! Тут… Э-э-э.
Я рассудил, что ничего серьёзного дядька собой не представляет, и разжал руку. А сиятельство между тем выпрыгнуло из кареты. Оно оказалось прыщеватым дрищом лет тридцати, с расчёсанными на две стороны жидкими волосами. Дрищ был наряжен в чёрный длиннополый пиджак, из-под которого выглядывал жилет. В одной руке он держал цилиндр. В другой — трость с увесистым набалдашником. Которую направил на меня.
— Беги, парень, подобру-поздорову, — вполголоса посоветовал мне дядька. — Ежели их сиятельство сейчас разгневаются… Ты не местный, видать, не знаешь, с кем связался! Беги.
— Местный, — успокоил я. — Как раз с их сиятельством поговорить пришёл. Лучше вы отойдите, уважаемый. Здоровее будете.
Дядька, такого поворота явно не ожидавший, обалдело отступил в сторону.
А их сиятельство взвизгнуло:
— Как ты смеешь⁈
С этими словами он подошёл и взмахнул тростью. Набалдашник должен был превратить мою голову в трогательное воспоминание. Судя по безумным глазам дрища, он именно на такой исход и рассчитывал.
Я легко уклонился, набалдашник просвистел мимо. Дрища повело следом, но я не дал ему упасть сразу. Быстрым движением оказался рядом, захватил трость и выкрутил из ослабевших рук. Повертел в руках. Забавная штука. Набалдашник — то ли золочёный, то ли полностью золотой, в виде головы какой-то зверюги.
Я посмотрел на сиятельство.
— На первый раз — хрен с тобой, живи. А если ещё рыпнешься — я тебе твой же гаджет в задницу вколочу.
Обратился к дядьке:
— А вы, простите, кто?
— Аверьянов Иван Тихонович, — пролепетал тот. — Управляющий графа Давыдова…
— Того Давыдова, который помер?
— В точности так…
Я обрадовался.
— Отлично! Вы-то мне и нужны. — Повернулся к сиятельству: — Ну? Чего стоишь? Открывай ворота.
— Поверить не могу.
Управляющий смотрел на меня так, будто увидел привидение.
— Это ничего, — успокоил я, — верить и не обязательно. Вы мне информацию дайте, а дальше верьте в кого хотите. Хоть в того парня, которого распяли, хоть в электрификацию всей страны. Или не верьте — дело ваше… Итак. Кто я и почему оказался в этой жопе мира?
Мы сидели в комнате, которую управляющий гордо назвал «графским кабинетом». Судя по слою пыли на шкафах, покойный граф проводил здесь не много времени. Иногда присаживался за стол, что-то писал, но происходило это не часто.
Сейчас за столом графа сидел я. Управляющий пристроился в кресле напротив. А больше тут сидеть было не на чем. Мандест Давыдов дёрнулся было за нами, но я рявкнул: «Брысь! Взрослые разговаривать будут», — и захлопнул дверь у него перед носом. Что с ним делать, пока не решил. Сначала нужно получить информацию.
— Жопе мира? — озадачился управляющий.
— Богом забытой деревеньке под гордым названием «Дубки», — расшифровал я.
Управляющий потупился.
— Я, признаться, подробностей и сам не знаю. Дело давнее. И сообразить-то не могу, с чего начать…
— С начала, — посоветовал я.
Управляющий глубоко задумался. И начал с сообщения о том, что покойный граф Алексей Михайлович Давыдов до выхода в отставку командовал кавалерийским полком.
Служба пришлась на беспокойные времена. Все свои дееспособные годы Алексей Михайлович воевал. В последней военной кампании потерял ногу, ходил, опираясь на костыль. Пока находился на службе, женой и потомством не обзавёлся, а выйдя в отставку решил, видимо, что одному спокойнее. Осел здесь, в родовом поместье. Посягания на себя со стороны соседей, пытающихся пристроить в хорошие руки незамужних дочерей (хрен с ней, с ногой, в холостых графах не ноги главное), категорически отклонял. Содержанок не имел, перетаптывался дворовыми девками.
Управляющий поступил в услужение к графу, будучи не намного моложе него. У этого жена когда-то была, но умерла, рожая первенца. Первенец вскоре тоже умер, а управляющий больше не женился. Отношения между барином и управляющим, двумя немолодыми холостяками, были скорее приятельскими. Жил граф уединенно, гости наезжали редко. О визитах всегда предупреждали заранее, всё чин чинарём.
И когда среди ночи управляющий, живущий во флигеле, вдруг проснулся от стука в дверь, поначалу не знал, что и думать. Открыл. На пороге, опираясь на костыль, стоял граф.
Он был одет в шубу, наброшенную поверх рубашки. Вокруг завывала пурга, но граф ни снега, ни мороза будто вовсе не замечал.
— Тихоныч. В Дубки — есть зимняя дорога?
Дубки. Самая дальняя и бедная деревня из всех владений графа.
— Не могу знать, ваше сиятельство, — растерялся управляющий. — Навряд ли… На что им зимняя дорога? Туда и летом-то не больно ездят, болота кругом.
Граф удовлетворённо кивнул. Приказал:
— Одевайся. Поедешь в Дубки.
Развернулся и пошёл обратно в дом.
Когда обалдевший управляющий притопал туда же, увидел, что граф не один. В гостиной сидел незнакомец. Одет он был по-столичному, в штатский костюм, но управляющий отчего-то без труда представил его в мундире.
— Мой боевой товарищ, — подтвердил догадку граф. Имени незнакомца не назвал. — Сани у него свои, свежих лошадей я дам. Поедешь с ним в Дубки, покажешь дорогу. Я бы сам поехал, да вот… — Он с досадой стукнул об пол костылём.
В голове управляющего толклась примерно сотня вопросов. Задать он не решился ни один. Пробормотал:
— Слушаюсь, ваше сиятельство.
— Идём. — Незнакомец поднялся.
Он явно спешил. Взял с соседнего кресла нечто, завернутое в покрывало.
— В люльке — младенец, — кивнув на странный предмет, сказал управляющему граф. — Пристроишь в какую-нибудь избу. Выбери сам — чтобы хозяин непьющий, и чтоб детей не было. Прикажи ухаживать, как за родным. Скажи, что награжу за услугу.
Дальше управляющий принялся было расписывать дорогу до Дубков, полную сложностей и опасностей. Холод, пургу, голодных волков и прочие прелести. Но это меня уже не интересовало.
— Всё, хорош, — оборвал я. — Доставил по адресу, в сугробе не прикопал — спасибо. В итоге. Кто был этот человек, который привёз меня к графу?
Управляющий помотал головой.
— Не могу знать. Больше их сиятельство того своего друга ни разу не поминали. Всё, что приказали — ежели дойдёт до меня слух, что младенец помер, али, наоборот — что излечился, сообщить тотчас же. Младенец-то совсем хворый был. Только головёнка и ворочалась, — управляющий с сомнением посмотрел на меня.
— Хворый, — подтвердил я. — Но народная медицина творит чудеса. Подорожник, там. Ромашка. Чай с малиной… Короче, излечился. А сообщать об этом, получается, некому.
— Бумага для вас есть, — вдруг сказал управляющий. — Два года тому назад их сиятельство занедужили, лихорадка одолела. Помирать уж было собрались. Вызвали меня и письмо продиктовали.
— Где оно?
— Сию секунду-с. — Управляющий вскочил. — Извольте подвинуться!
Я изволил. Освободил доступ к столу.
— Их сиятельство все важные документы в потайном ящике хранили, — нырнув под стол, сообщил оттуда управляющий.
Под столом что-то задвигалось.
— Вот! — Управляющий вынырнул, держа в руке конверт из плотной бумаги, с сургучными печатями по углам и в центре. Протянул конверт мне. — Писал-то я, а печати их сиятельство самолично ставили. И подпись ихняя.
На конверте было выведено: «Завещание».
Глава 6
— Отлично, — буркнул я. — А если бы я не приехал — ты про это «письмо» вспомнил бы, вообще?
— Вы читайте, — уклончиво отозвался управляющий, — там всё сразу понятно будет.
Я сломал печати.
'Я, Императорскою милостию граф Давыдов Алексей Михайлович, завещаю всё свое движимое и недвижимое имущество отроку по имени Владимир.
Сей отрок трёх недель от роду, в ночь на Крещение Господне, года от рождества Христова 178… был по моему распоряжению отдан на попечительство в деревню Дубки. Ежели я помру, а отрок сей будет жив и здрав, способен ногами ходить, руками двигать, а головою — рассуждать ясно, приказываю ему тот же час вступить в наследство всем, чем владею.
Если же отрок сей лежать будет колодою, письмо это моё уничтожить и никому о нём никогда не рассказывать. Отрока умертвить.
При написании сего нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти.
Заверено управляющим моим Аверьяновым Иваном и ключницей Боковой Натальей'.
Внизу письма стоял витиеватый росчерк.
Н-да, действительно. «Отрока умертвить»… Куда уж понятнее.
— Я уж и разузнать послал, живы ли вы, — виновато сказал управляющий. — Сам-то не верил, конечно, уж простите великодушно. Двадцать лет пролежали — шутка ли? Но волю покойника выполнить обещался. Кто ж знал, что вы не только на ноги поднялись, но уже и самолично сюда направляетесь?
— Никто, — согласился я.
Ясности относительно лица военной наружности, притащившей какого-то мутного младенца в Смоленскую глушь, не было пока никакой. Зато внезапно свалилось на голову графское наследство. Прямо скажем, очень вовремя.
— То есть, теперь это всё, — я обвел рукой кабинет, — моё?
— Выходит, так.
— Слышал? — обращаясь к закрытой двери кабинета, бросил я.
Ответа не последовало.
Я встал, быстро прошагал к двери и распахнул её настежь. Мандест Давыдов, подслушивавший с наружной стороны, ввалился в кабинет и с трудом устоял на ногах.