— До конца месяца, — ответил Георгий Константинович Жуков и поставил чашку на стол. — Переедешь в Москву?
— Зачем? — нахмурилась мать.
— Мне квартиру дали, недалеко от Кремля, — сообщил ей генерал-майор Жуков. — Я, пока что, один живу — чего тебе в деревне почти одной?
Квартирой его премировали за успехи в Синьцзяне. Теперь он живёт на одном этаже с Малиновским и Георгули, которых тоже премировали квартирами, за тот же Синьцзян.
— А коль женишься? — улыбнулась Устинья Артемьевна.
— А как это помешает-то? — спросил Георгий. — Так переедешь?
— Это хозяйство оставлять… — начала мать.
— Да нужно оно тебе вообще? — вздохнул Жуков. — Корову и кур продашь, дом передашь сельсовету, а скарб весь перевезём.
— А соседи? — спросила Устинья.
— А что соседи? — нахмурил брови Георгий. — Родные они тебе, что ли?
— А Маришка? — задала следующий вопрос мать.
— Так они с Алексеем тоже в Москву скоро переедут, — улыбнулся Георгий. — Чаще видеться будете.
— Писала она что-то такое… — припомнила мать. — Эх, жаль хозяйство бросать…
— Не жалей, мать, — попросил её Георгий. — В Москве у тебя всё будет хорошо — обещаю.
— А мне и здесь неплохо живётся, — сообщила ему Устинья. — В сельсовет звали, в комиссию по благоустройству, но я отказала. Политика эта…
— Так переезжаешь со мной или нет? — спросил Жуков.
— Ладно, — вздохнула мать. — Поеду в Москву… Чай пей, сынок. И сахара не жалей — у меня много ещё.
Георгий всё это время пересылал матери половину своего жалования. Генеральское жалование он ещё не пересылал, поэтому она не знает, сколько он теперь получает — шестьсот пятнадцать рублей. Большие деньги, которых хватит на всё.
— Как напьёшься, дров наруби — баньку затопим, — велела ему мать. — Наверное, в городах ваших в ванных моетесь и грязные потом ходите?
Георгий лишь улыбнулся.
Там, откуда он прибыл, бань нет. В Тебризе, где он занимается подготовкой 1-й тебризской механизированной дивизии имени Якова Свердлова, они соорудили несколько бань, но это всё было не то. Возможно, потому что климат не тот…
Запив сушку остатками чая, Георгий скинул с себя китель и вышел во двор.
Вооружившись топором, он начал рубить дрова на растопку банной печи.
— О, Гоша! — узнал его кто-то.
Жуков поднял взгляд.
— Аркаша, ты? — спросил он, увидев своего приятеля по детским играм.
— Я! — заулыбался Аркадий Щавелев. — Не признал?
Его Георгий помнил как юнца, с которым они шкодили в юности. Увы, долго их приятельство не продлилось — после церковно-приходской школы, в 1907 году Жуков уехал в Москву, где работал.
— Да признал, — улыбнулся ему Жуков. — Но я тебя в последний раз до Империалистической видел.
Аркадий сейчас был слегка упитан, что косвенно говорит о положении дел на селе — не прямо толстый, но и не последняя собачья кость. Одет по-пролетарски — военизированные брюки, будто бы перешитые из старорежимных брюк, льняная рубаха, жилет, кепка…
— А, да-да, — покивал Щавелев. — Я ж в Астрахани батрачил.
— А сейчас чем занимаешься? — спросил Георгий.
— В артели «Красная страда» состою, — ответил старый приятель. — Зарплата хорошая, в артельном магазине что хочешь покупаешь — всё, как у людей.
— И много работы? — поинтересовался Жуков.
— Да как сказать… — задумался Аркадий. — В обычные дни немного, а вот в посевную или уборку… но это всегда так, сам знаешь. Но лучше, чем батрачить, а главное — выгоднее. Я тут задумываюсь дом себе поставить новый… А у тебя как дела?
Да, Жуков хорошо знал крестьянский удел. Даже слишком хорошо.
— Неплохо, — ответил Георгий. — Из Персии только приехал.
— Газеты читаю, знаю, — улыбнулся Щавелев. — Надо бы как-то сесть у меня — хотелось бы послушать историю какую-нибудь.
— Как время будет, — пожал плечами Георгий и вернулся к колке дров.
Дома он себя в деревне уже не чувствовал, так как здесь всё слишком сильно изменилось. Возможно, всё стало иначе из-за того, что его отца тут уже пять лет, как нет, возможно, это связано с тем, что исчезла эта едва уловимая аура крестьянского быта — с нотками стоического принятия. А возможно, что это он просто слишком сильно изменился и стал здесь совсем чужим.
«Но столько сытых лиц в сёлах я уже давно не видел», — подумал Жуков. — «Похоже, что артель хорошая, здоровая».
В некоторых сёлах, как он слышал, было, что в начальники артели назначили какую-нибудь говорливую бестолочь, которая не справлялась с задачами и всё рушила. Правда, такое случается не очень часто. Как правило, мужики не ошибаются — они знают, кто из них может управлять — не по словам, но по делам…
И всё же, его предыдущий опыт контрастировал с тем, что он видит сейчас.
Деревня Стрелковка начала обзаводиться новенькими домами, построенными из красного кирпича — раньше такое точно было не по карману деревенским жителям. Сейчас же, судя по всему, кирпич завозят централизованно, всякому желающему и за вменяемые деньги.
— Закончил? — вышла мать во двор. — Корову Евлампии продам — она давно засматривается. А кур придётся Ване Спиринкову продать, задёшево…
*7 июня 1926 года*
— Да мне насрать! — прорычал Леонид, выходя из кафе. — Догоните машину и разберитесь с ублюдками!
Машина телохранителей сорвалась с места и помчалась в погоню.
Курчевский расслабил галстук, после чего вернулся в кафе.
— Мистер… — заговорил выбежавший в зал владелец заведения.
— Плачу две тысячи и ты спокойно живёшь дальше, — перебил его Леонид, достающий портмоне.
С мафиози быстро разобраться не получилось.
Да, основную массу членов «семьи» перебили, как и почти всех связанных с ними бандитов — это было нечто, похожее на победу.
Но затем из Чикаго и Нью-Йорка приехали другие мафиози, которые объявили Леониду вендетту.
На него совершено уже шесть неудачных покушений, разной степени подготовленности, что уже начало ему надоедать.
Бандиты, нанимаемые мафией для его убийства, как правило, никак не связаны с мафией, а сами члены нью-йоркской и чикагской семей на прямую конфронтацию не идут.
Единственное, что мог сделать Леонид — отправить в Чикаго и Нью-Йорк своих людей, которые начали разведку и выявление мафиози. Возможно, если он перебьёт всех там, они, наконец-то, отстанут от него.
Увы, но даже если всё получится, это никак не решит проблему с Морганами.
За всем этим стоят именно они — сверхбогатые банкиры, которые решили дёшево диверсифицироваться за его счёт.
Вероятно, они подумали, что раз он принимает кого-то в долю, то это происходит потому, что он под кого-то подстелился…
Теперь Морганам придётся начинать считать гробы — жалеть их Курчевский не собирается.
Кто-то другой бы покорно склонил голову и терпел это унижение, но не Леонид. У него есть сверхважная работа, которую нужно сделать, поэтому останавливаться или пресмыкаться перед кем-то ради своей жизни он не будет. Не просто не будет, а не может себе позволить.
Так-то он человек миролюбивый, но когда сталкиваешься с выбором: либо ты, либо они — вопросов не остаётся.
Леонид присел за свой столик в кафе, приподнял чашку с давно остывшим кофе и посмотрел на владельца заведения. Владелец нервничал, оглядываясь на вход, но, увидев в руках Леонида деньги, извлекаемые из портмоне, слегка расслабился. В итоге два десятка стодолларовых купюр перекочевали к нему в ладонь, и он поспешил на кухню, чтобы обновить Курчевскому кофе.
«Они ожидали, что меня можно затоптать деньгами, угрозами, руками мафиози», — подумал он, посмотрев в окно кафе.
Его машина, изрешеченная из пистолетов и обрезов, стояла на парковке, а возле неё крутился Уильям Брок, его телохранитель-водитель.
Наёмные убийцы, видимо, были на взводе, так как расстреляли пустую машину — им не хватило терпения дождаться, пока Курчевский выйдет из кафе. Или они и вовсе не связали нахождение его машины на парковке с возможностью того, что он приехал попить кофе и подумать.
Подумать есть о чём: Морганы теперь будут начеку, поэтому убивать их будет непросто. Возможно, лучше попробовать договориться…
Владелец заведения принёс ему кофе. Леонид с благодарностью кивнул и начал наслаждаться напитком.
Через десяток минут с лишним на улице рыкнул двигатель.
Он вышел на улицу, где ночной воздух слегка остужал его разгорячённую голову. Машина телохранителей вернулась, и один из них, Артём, махнул рукой, приглашая сесть внутрь. Леонид закинул портмоне в карман и открыл заднюю дверь.
— Как прошло? — спросил он, плюхаясь на сиденье.
— Ушли. Они были на тёмном «Форде», но свернули на третьей, — коротко ответил Артём, бросая взгляд в зеркало заднего вида.
— Номера запомнили? — уточнил Леонид.
— Скорее всего, машина в угоне, — поморщился Артём, его старший телохранитель и, по совместительству, оперативник отдела контрразведки «Царской стражи».
Машина медленно поехала по вечерним улицам Лос-Анджелеса, погружённого в спокойствие и тишину. Но Леонид знал, что эта тишина — обманчива. В каждом тёмном углу, за каждым поворотом скрывались те, кто хотел его смерти. Но страх не был частью его жизни. В этот момент он думал о другом — о своих людях, которые уже отправились в Чикаго и Нью-Йорк, готовые открыть сезон охоты на мафиози.
Это профессиональные убийцы, которые не так давно вырезали всю лос-анджелесскую мафию, а также ассоциированных с нею личностей. Теперь что-то подобное произойдёт в Нью-Йорке и Чикаго — он уже побеседовал с губернаторами и мэрами, поэтому ему дают «добро».
Всех уже достала мафия, которая давно потеряла берега и грабит всех без разбора. Ей можно и нужно положить конец, чтобы потом иметь дело с оставшимися бандами. Но остальные банды организованы гораздо хуже, чем итальянская мафия. По сути, это самое главное испытание — свалить мафию…
Ещё общественности не нравится, что мафия торгует запрещённым поправкой в конституцию алкоголем, поэтому недовольных хватает.